Зигзаг навылет

Когда он добрался до Гронау, живот от голода уже подводило до рези. Эрих травил себя мечтами о прожаренной отбивной или колбасках с капустой и шарил глазами по сторонам в поиске нужного заведения. Неприметный паб-ресторанчик "Клаус хауc" располагался в квартале от набережной в небольшом двухэтажном здании на углу Кайзерштрассе. Несмотря на солнце, народу на летней площадке под тентами было немного — человек пять или шесть, косые лучи солнца нагревали некрашеные столы и дощатый настил, с запотевших стаканов с пивом дорожками стекали капли. Двустворчатые двери заведения были распахнуты, Эрих шагнул внутрь и едва не споткнулся о ступеньку, ведущую в зал. После выбеленной светом улицы глаза не сразу привыкли к темноте. Он подождал и осмотрелся. Высокие стулья у стойки пустовали, официантка болталась где-нибудь на кухне, бармена перед полками с выпивкой тоже не было видно. За столом у окна, трогательно держась за руки, сидела парочка студентов; еще один посетитель обнаружился в углу с полупустым стаканом и невытряхнутой пепельницей. Эрих выбрал место в центре и с грохотом отодвинул тяжелый стул в надежде привлечь внимание персонала. Расчет оправдался: в дверном проеме слева от бара показалась женщина в белом фартуке. Эрих заказал свиную котлету с картошкой и пиво. Еду принесли на удивление быстро. Пока он жевал, парочка у окна сменилась стариком с курительной трубкой, а место напротив входа заняли две фрау средних лет. Покончив с картошкой, Эрих подхватил недопитое пиво и переместился за столик в углу. — Извините, что обращаюсь, но у меня... — сказал он, встретив неприязненный взгляд, — у меня сперма на лице? — Что? — неприязнь в лице его визави на секунду сменилась недоумением и сразу же перетекла в брезгливую мину. — Вы так смотрите, — пояснил Эрих. — Я подумал, что что-то не так. Предположил сначала расстегнутую ширинку, но ведь под столешницей ее совсем не видно. Его собеседник стиснул челюсти. Глаза его заледенели, а на скулах дернулись желваки. Эрих обреченно вздохнул, нашарил в кармане сигаретную пачку, вслепую, на ощупь выудил сигарету и вытащил руку на стол. — Не позволите прикурить? — сказал он. — Вообще-то я бросил. Две недели назад. Но зачем-то все еще таскаю с собой начатую пачку. — Вы так никогда не избавитесь от привычки, — сквозь зубы выдавил посетитель и достал из кармана бензиновую зажигалку. Щелкнул крышкой, но из вредности или лени не поднес ближе, и Эриху пришлось нагнуться к огню через стол, зажимая сигарету между двумя пальцами. Он втянул дым в рот, не вдыхая, подержал и выпустил длинной струей. Положил сигарету на вогнутый край жестяной пепельницы. — Какая мудрая мысль, — сказал он. — Шикарный отзыв. Сам придумал? — Это так сложно: все сделать по правилам? — раздраженно спросил Дитер. — Ты пялился на меня пятнадцать минут с таким видом, что мне кусок в горло не лез. Я мог подавиться и умереть. — Ты опоздал. На три часа. — Правда? — равнодушно спросил Эрих. — И подвел Ноймана. — Нойман — это парень из такси? — уточнил Эрих. — Если он работает на вас больше полугода, увольте его. Толку не будет. Дитер отодвинулся и с сарказмом скривил губы. — Уволить за потерю объекта? Ни с кем и никогда такого не случалось. Эрих устало закатил глаза. — За профнепригодность. У него плохая реакция. И неспособность к импровизации. Это неисправимо. — Неисправим только ты. А кадры не твое дело. Если мы начнем избавляться от всех, кто допускает оплошности, ты окажешься первым на очереди. — Хорошо. Как скажешь. Не хотелось бы только, чтобы мои задания оказывались под угрозой срыва из-за чужого непрофессионализма. — Твоим заданием были снимки. Которые ты должен был передать ему, так что на данный момент это твой, а не его профессионализм под вопросом. Что произошло? Эрих медленно отхлебнул пива, вытащил из держателя салфетку и немного подался вперед, устраиваясь за столом, как за школьной партой. К кромке верхнего кармана все еще цеплялась перьевая ручка. Дитер непонимающе нахмурился, когда Эрих короткими резкими штрихами обозначил сначала мост и эстакаду въезда, потом сетку безымянных улиц перпендикулярно набережной, затем парк, живую изгородь, деревья... Стрелки направлений сторон света, разметку расстояния в метрах... Завершающим крестом Эрих обозначил нужную точку. — Пленки, — он завинтил колпачок и отложил ручку в сторону. — И оборудование. Все здесь. Дитер молчал полминуты, прежде чем поднять на него глаза. — Это... — тихо начал он, — и есть та самая импровизация, которой так не хватает Нойману? — Это дупло, — безмятежно откинулся к спинке стула Эрих. — В дереве. Пусть Нойман найдет и заберет их. На это его способностей должно хватить. — Ты издеваешься? Если хоть кто-нибудь тебя... — Никто, — пресек он продолжение. — Никто меня не видел. И вчерашний дождь тоже не важен. Пленки в целости и сохранности. Он закинул руки за голову и отвернулся к окну, позволив Дитеру сверлить себя взглядом. Искаженный оранжевым цветом тентов свет мазал столы и стулья пятнами апельсинового сока. Старик за столиком мерно прикладывал к губам и опускал трубку, безотрывно смотрел на улицу и, казалось, спал с открытыми глазами. По узкому тротуару за летним настилом изредка проплывали людские фигуры. Ничто не напоминало о вчерашнем тропическом ливне: утренняя сырость испарилась, ветер стих, воздух завис над нагретым асфальтом, даже в трещинах которого не сохранилось влаги. Поблекшая листва сухо и сонно пошевеливалась в лениво-праздной духоте. — Ладно. Допустим, — прервал призванное быть саркастическим молчание Дитер. — А что с русским? — А что с русским? — эхом повторил Эрих. — Он не появился в заданной точке, и, если наблюдатель от него и был, то находился внутри одного из частных домов, а не снаружи и при этом никуда не выходил, — Эрих слабо улыбнулся. — Когда он изменил место и почему ты никому об этом не сообщил? — Потому что он ничего не менял. — Ты вышел из машины и пошел не к Ройтерштрассе, а наобум, отрываясь от наружки, просто потому что тебе так захотелось? И то же самое сделал он — без предварительной договоренности. — Я знал, что его в условленном месте не будет, так же, как и он знал, что я туда не приду. — И тем не менее вы встретились? Эрих кивнул, не поворачивая головы: — Именно так. Если ты не видишь этому рационального объяснения, можешь считать произошедшее чудом — или впредь готовить службу сопровождения лучше, чтобы она не теряла объекты с такой частотой. А впрочем, кадры не мое дело, прости. Если б я притащил за собой наружку, он бы это заметил, и никакой встречи не было бы. — Чего он хотел? — Дитер проигнорировал выпад, но можно было быть уверенным: запомнил. — Трахнуть меня. — И все? — Не веришь, что меня можно любить, только потому что у тебя я вызываю отвращение? Или ты вообще не веришь в любовь? Дитер с демонстративным терпением молчал. — Ничего конкретного, — сдался Эрих. — Проверка связи. Зондирование почвы. Попытка закрепить контакт. Загнать крючок еще глубже, провернуть внутри для верности. Заставить его потерять почву под ногами. — Почти три года от них не было ни звука. — Времена изменились. На кону стоит слишком много, а риск проиграть очень велик. В нынешней ситуации им сгодятся любые, даже самые сомнительные контакты. И песчинка может склонить чашу весов в их пользу, если окажется последней. Уверен, они сейчас задействуют всех, до кого могут дотянуться. Вопрос в том... — начал он и замолчал на полуслове, задумавшись. Оставленная сигарета выгорела почти до фильтра. Вытянутая форма пепельницы, изначально принятая им за стилизованный силуэт рыбы, оказалась искаженной копией человеческой кисти с согнутыми в просительном жесте пальцами. Седой столбик пепла наполовину осыпался в ее ладонь. — Вопрос в том, — повторил он задумчиво, — на чьей стороне в этой игре окажемся мы. — Это не наша игра. Мы понаблюдаем извне, не вмешиваясь. — Разве так интересно? Если они выиграют, то протянут трубы в обход нас. Это никого не беспокоит? — Пусть тянут. У нас будет свой газопровод намного раньше, — отмахнулся Дитер и среагировал на другое: — Значит, все не так уж неконкретно. Сделка "газ — трубы", а не Западный Берлин или что-то еще. Эрих взял пальцами за фильтр и с силой затушил тлеющий кончик в углублении — там, где обычно проходит линия жизни, порвав бумагу, сплющив фильтр и раскрошив остатки табака. — Это только мое предположение. По Западному Берлину я вряд ли мог бы их заинтересовать. А в университете я пока, как ты сам знаешь, серьезного положения не занимаю. — Всему свое время, — поморщился Дитер. — Все будет, я же обещал. Думаешь, он тебе верит? — вернул он тему в прежнее русло. — Ну... В камере наконец-то выключили свет: одним поворотом рубильника все крыло — Эрих не был уверен, что в соседних камерах кто-то находился, может быть, он был один на весь корпус. Моргнула и погасла лампа белого дневного света, последнее, что он видел во вспышке, — окрашенный отпечатком его крови в алое Костин рот. Эрих лежал затылком на его коленях, разбитые губы саднили и сочились от любого движения. "Ты мне веришь? — шептал он по-русски. — Веришь?" В полной темноте Костя гладил его, как ребенка, перебирал волосы пальцами. "Мне не нужно тебе верить, маленький, — голос его звучал тихо, усыпляюще, — верить и доверять — это разные вещи". Эрих тряхнул головой и равнодушно пожал плечами. — Думаю, я был вполне убедителен. На лице Дитера мелькнула едва различимая тень сомнения. Он поколебался долю секунды и все же спросил: — Уверен, что владеешь ситуацией? — Эрих мысленно усмехнулся. — Он ведь был тем, кто тебя обрабатывал? По сути, он был среди твоих палачей. Лицо Эриха дрогнуло, что-то вроде нервного тика тронуло веко и угол губ с левой стороны — довольно правдоподобно. В воздухе повисло подобие сожаления: позволивший себе этот поворот Дитер посчитал его жестоким, или неудачным, или несвоевременным. — Я бы подобрал другое слово, — улыбка у Эриха вышла слегка перекошенной и жалкой, — но и это тоже сойдет. — Ты не обязан был встречаться с ним, — мягче сказал Дитер. — И Донна, и я — мы бы поняли, если бы ты сказал "нет". Эрих не стал продолжать и фыркнул, не сдерживаясь. — Ты критично предсказуем, Дитер, — вздохнул он. — Собственно поэтому не ты, а Донна рулит отделом. Не существует никаких интриг из твоей головы, просто это место — твой потолок. Объективно. Дитер медленно отодвинулся от стола. — И, кстати, зря ты не веришь в любовь, — продолжал Эрих, прямо глядя в его стремительно холодеющие глаза. — Это базовая потребность любой твари. Просто банальные симпатия и похоть не самые важные ее грани. Жалость — гораздо более значимое проявление, работает безотказно, если правильно выбрать объект. Он снова перевел взгляд на пепельницу и разломанный окурок. Запал потух так же быстро, как и вспыхнул. — Ситуациями невозможно владеть, тебе ли не знать, — лениво закончил он. — А допросы... После тех, из-за которых вы с Донной смотрите на меня, как на инвалида, в моей жизни их было столько — калечащих гораздо сильнее, потому что "своих", — что я сбился со счета на сотне. Самообладание не всегда давалось Дитеру легко. Ноздри его подрагивали, постукивающие по столешнице пальцы с видимым усилием удерживали спокойный ритм. Эрих бросил скучающий взгляд в окно — солнце начало свой путь к закату, свет его стал приглушеннее и теплее. По коньку крыши дома напротив чинно вышагивали голуби. Официантка терла опустевшие столы и лавки тряпкой, оставляя влажные следы на досках. — В качестве ответной любезности — про твое место, — Дитер придвинул к себе зажигалку, большим пальцем откинул крышку пачки и, покопавшись внутри, вытащил сигарету, — я знаю, ты винишь себя, русских, нас и целый мир в том своем провале, но дело вообще не в нем. Никто не верит, что ты мог сломаться, никто не подозревает в тебе двойного агента. Но все убеждены в одном: у тебя не все в порядке с головой. И было это задолго до того злополучного задания. Он высек огонь и прикурил, выпуская дым в сторону и продолжил: — Когда этот непорядок посчитают критическим... Эрих резко поднялся со стула. — Извинишь меня? — он выразительно прижал руку к губам. — Не ел почти сутки, пиво, пожалуй, было лишним. Туалет располагался в полуподвальчике: лестница справа от барной стойки, шесть ступенек вниз, темная дверь прямо. Эрих включил свет, закрылся в кабинке и опустил сиденье унитаза. Он, конечно, осмотрел оставленную Костей квартиру — поверхностно и быстро, но этого было достаточно. На постоянной основе она вряд ли использовалась: такие апартаменты чаще всего снимались посуточно для приватных встреч, обычно женатыми мужчинами, чье положение требует избегать публичности, а значит, гостиниц и отелей. Можно было бы дождаться и расспросить уборщицу, можно было бы узнать владельца по адресу и выяснить, кто был последним съемщиком, но Эрих не видел в этом смысла — ничего важного это бы не дало. Он тщательно поискал — сам не зная чего: знака, напоминания, сувенира — чего-то сентиментального, это было так в характере Кости, но, к своему удивлению, ничего не нашел. Он вывернул все карманы, ощупал подкладку, перерыл постель, дважды прошелся по тем местам, которые должны были попасться ему на глаза — пусто. Само собой, он мял пачку пальцами и заглянул в нее, но этим и ограничился. Сейчас Эрих сел и осторожно высыпал на колени с десяток оставшихся сигарет. Покрутил коробку с крылатым шлемом, отогнул и даже тщетно поскреб крышку. Потом поднес коробку ближе к свету — вложенная фольга изнутри казалась нетронутой. Эрих осторожно подцепил ее двумя пальцами и попробовал отделить от упаковки, не разорвав. Вышло очень просто. Без особого усилия фольга отклеилась от донца и была извлечена неповрежденной. Эрих расправил и разгладил ее: никаких надписей, ничего необычного. Он положил ее к сигаретам и снова принялся за пачку: перевернул, постучал по дну — раз, другой, сунул внутрь пальцы и — бинго! — наконец нащупал искомое — сложенный строго по форме дна тонкий листок бумаги. Эрих даже просиял: оттого что не ошибся, что Костя оправдал его ожидания и так возился, чтобы сделать ему приятное. Послание было написано очень мелким, но четким, разборчивым почерком. Чудовищно хотелось назвать тебя по имени, но не тратить же так бездарно попытку. (Может быть, Румпельштильцхен?) Бедный умненький мальчик Эрих Шульце из Дрездена даже могилы после себя не оставил. Эрих улыбнулся. Не знаю, которую сторону из двух ты считаешь своим фатерляндом, но они обе тебя недостойны. Только я знаю тебе истинную цену. Целую. Увидимся. Эрих моргнул. Было холодно и темно. Он лежал на кровати без матраса, голый, накрытый простыней, как труп. Он даже пошевелил пальцами на ногах, чтобы убедиться, что на нем нет бирки. Запястья щипало от свежей обработки. Костя возился внизу с застежкой на креплении, пристраивая фиксатор наручников поверх повязки. — Так нормально? — спросил он. — Или сделать слабее? — Без разницы, — Эрих повернул голову. Напротив его лица стояла стойка с перевернутой вниз горлышком бутылкой. Из вены торчал катетер и трубка. — У тебя ведь тоже нет дома, — сказал Эрих. — Тебе тоже некуда возвращаться. Костя поднял глаза и удивленно посмотрел на него. — С чего ты взял? Разумеется, у меня есть дом. Эрих сложил записку по сгибам. — Фатерлянд, — вслух произнес он, будто слово могло произвести магический эффект заклинания. Но ожидаемо не произвело. Только Костино присутствие что-то меняло, сдвигало в сознании. Рядом с ним Эриху порой хотелось заиметь какую-нибудь родину, чтобы она беспрерывно генерировала стимулы и придавала всему смысл. Это была бы точка уязвимости, но она же парадоксально стала бы точкой устойчивости к внешним воздействиям, неизменяемой постоянной. А впрочем, пустое. Детка, с щемящим сочувствием и одновременно досадой подумал он. В этом было что-то непреодолимо трогающее, как в беззащитных котятах или щенках. То, что магнетически тянуло Эриха. То, что в конечном итоге не позволяло ему заполучить Костю целиком. Каждую из сигарет из пачки он прощупал отдельно, по очереди. На одной из них у фильтра ему почудилось утолщение. Он провел языком по бумаге и аккуратно отклеил маленькую полоску. P.S. Не женись, — значилось с внутренней стороны. Эрих хмыкнул. Он ровно вставил фольгу обратно и уложил в пачку сигареты, чтобы убрать в карман. Поднял крышку унитаза, пихнул два пальца в рот, надавил на корень языка. Маленький белый прямоугольник в едином водовороте с содержимым желудка отправился в канализацию. Эрих прополоскал рот под краном и вышел наверх. — Что бы ты назвал своей родиной? Тюрингию? Ты ведь из Эрфурта? — Из Веймара, — неохотно поправил Дитер. — Германию. Рано или поздно она опять будет целой. На наших основаниях, само собой, — прибавил он. — Пожалуй, — согласился Эрих. Он находил, что это довольно скучно, но решил Дитеру об этом не сообщать. Дитер наклонил голову. — К чему был этот вопрос? Эрих пожал плечами. — Тебя когда-нибудь радовала мысль, что ты можешь повлиять на то, каким будет мир: через полгода, через пять лет, через четверть века, после твоей смерти, возможно? Что этот мир пошел по одному из ответвлений пути, потому что это ты его туда подтолкнул? Дитер насмешливо скривился. — Ты явно переоцениваешь свои агентурные возможности. — Я же ученый, Дитер. У меня возможностей больше. Не веришь, что я могу сделать что-то принципиально важное для человечества? — Что-нибудь, что угробит его окончательно? — Как вариант, — улыбнулся Эрих. — Кстати, все забываю спросить: почему ты остался и разговариваешь здесь со мной? — О чем ты? — О профессионализме и неполадках с головой, конечно. Я же должен был назвать тебе пароль. Но не назвал. Кто знает, по каким причинам. Может быть, не смог оторваться от хвоста. Может быть, заметил здесь кого-то подозрительного. Может быть, что-то пошло не так, и я опасаюсь провала. Ты должен был дать мне прикурить и уйти, сделав вид, что мы не знакомы. Но ты так не поступил. Дитер замер и отстраненно, цепко прищурился, ввинчиваясь в зрачки Эриха буравящим насквозь взглядом. — Брось, я же пошутил, — примирительно поднял руки Эрих. Ничего не ответив, Дитер достал бумажник и положил несколько марок купюрами на стол. — До связи. Я дам знать, что дальше. Но если с пленками что-то случилось, пеняй на себя. Эрих покинул "Клаус хаус" пять минут спустя. В узком промежутке тротуара между настилом и проезжей частью он зазевался и толкнул проходящего мимо рыжего парня, так что тот уронил сумку. — Извините, — сказал Эрих. Он нагнулся ее поднять, но только помешал. — Простите. — Не стоит извиняться, — вежливо улыбнулся парень, поднял сумку и перебросил лямку через плечо. Эрих постоял, сделал два шага вперед, но потом все же обернулся и окликнул его в спину. — Простите еще раз, я не хотел. — Ничего страшного, — удаляясь, махнул рукой рыжий, ускорил шаг и скрылся за поворотом. Не торопясь, Эрих направился в сторону набережной. У здания суда он заметил желтую телефонную будку, порывшись в кошельке, отыскал монетку в десять пфеннигов и зашел внутрь. — Да? — услышал он на том конце провода, когда отпустил последнюю цифру на диске. — Извините, я, наверно, ошибся номером. — Не стоит извиняться. Ничего страшного, — повторил скрипучим пресным голосом обер-ассистент Франц Бауэр. Эрих опустил тяжелую трубку на рычаг. Под лучами предвечернего солнца Рейн поблескивал платиной. Катера и лодки были пришвартованы к столбикам на берегу, деревянные сходни спускались к маленьким пристаням. Ветра почти не было, но от воды веяло приятной прохладой. Пахло свежо и сочно. Вчерашняя нервная прогулка казалась случившейся очень давно и с кем-то другим. Эрих свернул с дорожки к реке, прошел по острым камням с пробивающейся между ними травой, присел на корточки и опустил ладонь в воду. Набежавшая волна по-собачьи лизнула ему руку. Где-то далеко на взлетно-посадочную полосу снова выруливал Ту-134 с делегацией государственного значения на борту. В маленькую дырочку правого кармана у Эриха провалился и застрял в подкладочном шве крохотный клочок папиросной бумаги с двумя словами. Сентиментальность все-таки заразное свойство, подумал Эрих, так вот не заметишь — и заведется в голове родина. Он рассмеялся глупости пришедшей в голову мысли и подмигнул посмотревшей на него девчушке с голубым воздушным шариком в руке. Город просыпался к вечеру и больше не казался Эриху мертвым омутом. Мир звал и нуждался в обновлении. Каком именно — Эрих еще не решил. Но это могло бы быть интересным.