Зигзаг навылет

Он точно помнил, что отключился, раскинувшись поперек кровати, но сейчас лежал вдоль, под одеялом, головой на подушке. — Когда у тебя самолет? — Зачем тебе? Убедиться, что я действительно улетел? — Сколько у нас времени? Костя отстранился и взглянул на часы. — Полчаса. — Полчаса?! Эрих сел на постели. Через спинку в изножье кровати было перекинуто полотенце. Короткие влажные волосы Кости стояли торчком. — Ну, минут сорок — если не стану бриться. Мне надо успеть в гостиницу, чтоб выехать вместе с делегацией. Костя поднялся. На нем уже были вчерашние брюки и незастегнутая чистая рубашка. Эрих ухватил его за полу и потянул к себе, попытался задрать край майки, но Костя отреагировал холодно: отцепил его пальцы и сделал шаг назад. — Некогда. — Ни разу не видел тебя без одежды. Даже с утра, — сказал Эрих. Уголок Костиного рта дрогнул, намечая пунктиром полуулыбку. Он неопределенно повел плечом и ничего не ответил. Рубашка на нем была новой — вскрытый пакет лежал на стуле — заложенные в упаковке складки прямыми линиями шли по спине и груди, и, судя по всему, Костю это мало беспокоило: он продевал пуговицы в петли и собирался заправить ее под ремень. — Только русские так делают. — Русские холостяки, — поправил его Костя, не смутившись. — Здесь наверняка есть утюг и доска, — предположил Эрих. — Найдешь — поглажу тебе рубашку. Это недолго, не опоздаешь. Пальцы Кости замерли у середины планки. — Господи! — с восторгом в голосе сказал он. — Я же умру от умиления. И утюг, и доска обнаружились в кладовке у кухни, вместе с пылесосом, шваброй и ведром. Через пять минут обернутый поперек бедер его полотенцем Эрих пропихивал гладильный "рукав" в пройму, утюжил защипы у манжет. Прислонившись плечом к шкафу, Костя внимательно наблюдал за каждым движением, но за его благодарным, ласкающим прищуром Эриху виделось что-то остро-стальное, препарирующее. — Ты бы оделся, — предложил Костя. Эрих отмахнулся, но смерил его самого оценивающе: — А смена нижнего белья на конспиративной квартире не положена? Костя рассмеялся и, сунув пальцы под ремень, вытащил из-за пояса и продемонстрировал Эриху резинку нелепых русских ситцевых трусов, обычно непомерного объема. — Только майки не нашел. — Возьми мою, — кивнул Эрих на дверцу. — Вряд ли ты станешь переодеваться в гостинице, а у тебя еще перелет. Я хотя бы не кувыркался в своей полночи в духоте и влажности. — Зато я в своей не прогуливался под дождем, — беззлобно парировал Костя, но все же дернул майку вниз. — Ладно, убедил. Он отошел переодеться в угол комнаты у выхода, но Эрих не удержался и скосил глаза. На широкой спине Кости — не столько мощно-тяжеловесной, сколько подтянуто-жилистой — выделялись две круглые, рваной воронкой отметины: под правой лопаткой и на пояснице. В этом изъяне на ровной загорелой коже почти идеальной фигуры было что-то задевающее и притягательное. Хотелось разглядеть. Хотелось потрогать. Эрих отвел взгляд до того, как Костя повернулся. Майка Эриха оказалась ему мала и села очень плотно, очертив рельеф мышц. Свою Костя швырнул на спинку кровати. — Готово, — Эрих встряхнул выглаженную рубашку в руках и подал ему. — Спасибо, милая. Костя чмокнул его мимо щеки, у мочки, щекотно и звонко. — Идиллия, да? — шепнул на ухо. — С галстуком тоже поможешь? Он застегнул пуговицы, заправил рубашку в брюки. С узлом они справлялись вместе, путаясь и сталкиваясь костяшками, больше мешая друг другу, чем помогая, но оба не уступали. Эрих хотел бы, чтобы пальцы не простреливало разрядами удовольствия при соприкосновении, но его било током, и он не мог с собой совладать. Когда они закончили, Костя подтянул со стула пиджак. — Довершим картину семейного утра? Сделай это, мне будет приятно, — попросил он, сунув руки в рукава. — Ты же понял, о чем я. Эрих поправил ему полы пиджака и воротник рубашки, немного подтянул галстук, провел по лацканам, распрямляя отвороты, взял в ладони его лицо и, приподнявшись на носках, целомудренно, по-женски поцеловал в губы. — Так? Удачного дня, милый. Костя не сразу поднял взгляд. — В этом что-то есть, да? — глухо сказал он. Эрих выжидающе смотрел на него. Костя оглянулся и пробежал глазами по комнате. Солнце показалось где-то за домами и парками сонного города, небо окрасилось желто-розовым, а за окном парила бледная дымка поднимающейся от земли влаги. Занавески слегка покачивались от ветра. — У тебя же выходной? Можешь лечь и спокойно выспаться. Убирать за собой ничего не надо. Квартира не конспиративная, временная, оперативного значения не имеет. Ключа нет. Выйдешь — захлопнешь за собой дверь. — И это все? — неверяще спросил Эрих. — А что еще? — Ни вопросов, ни указаний, ни задания, ни места и времени следующей связи? — с непонятным нарастающим напряжением спросил Эрих. Он помолчал в надежде на ответ, но Костя даже не качнул головой. — И что дальше? Когда ты приедешь снова? Мне ждать еще два с половиной года? Пять лет? Десять? Или ты не появишься больше никогда? — А как бы тебе хотелось? — невозмутимо поинтересовался Костя. Эрих обескураженно замер. Руки безвольно опустились вдоль тела. — И в чем тогда смысл этого всего? — Смысл? — переспросил Костя. — Я что, не мог просто соскучиться и захотеть тебя увидеть? Раз уж подвернулся повод. Я же обещал, что от тебя не потребуется ничего невозможного, ничего, что тебе претило бы. И тебе вроде понравилось? — Я не нужен вам даже в качестве ширмы? — Значит, ты все-таки хотел бы быть нам нужным? — поймал его Костя, и Эрих осекся. — Про ширму придумал ты сам. Мне не удалось тебя разубедить. А раз уж ты спросил... Эрих выругался про себя. Запоздало проснувшееся сознание догоняло вставшее с постели тело. Порыв свежего воздуха с открытого балкона заставил вздрогнуть — от затылка по спине и плечам вниз пробежали мурашки. — Время старика Конрада прошло. Теперь окончательно. Грядут большие перемены, — начал Костя неопределенным тоном. — Не всем они нравятся. Ни здесь, ни у нас. Многих они пугают. У некоторых вызывают раздражение. Но в кои-то веки мы окажемся по одну сторону баррикад. Разве это не хорошо? — Где я — и где политика, — осторожно отреагировал Эрих. Слово "мы" всегда казалось ему пустым, наполненным нейтральным газом вместо смысла: "я" являлось константой, "он", "она", "они" или "вы" точно определялось в контексте, аморфное же и расплывчатое множественное число первого лица могло означать кого угодно в одной и той же ситуации. Эриху остро захотелось задать вопрос: а тебе? Было бы интересно узнать, нравятся ли большие перемены и положение этих самых "мы" по одну сторону баррикад Косте лично, а еще: кто же тогда, по его мнению, находится по другую, но Эрих не стал ничего уточнять. — Наверно, там же, где я и экономика, — улыбнулся Костя. — Ключевые слова: "газ" и "трубы". Они ведь не могут тебе ни о чем не говорить? Эрих уклончиво повел головой, не улавливая с ходу, куда он ведет. — Экспертная комиссия, — пояснил Костя. — Международная группа ученых из разных областей науки должна дать свое заключение по сотне пунктов: от расчетов будущих потребностей в газе для страны до оценки безопасности строительства, сохранности природы и прочего. От того, каким будет это заключение, в том числе и зависит окончательное решение. Что если — гипотетическое предположение — ты бы вошел в ее состав? Мокрое полотенце мешалось на бедрах и охлаждало тело. Эрих передернул плечами и потер руки у локтей ладонями, согреваясь. Костя отошел и снял с дверцы шкафа его пиджак. Вернувшись, накинул ему на плечи. — И что... — тяжело, словно со скрипом выдавил из себя Эрих, — если я окажусь в этой комиссии... чисто гипотетически я должен буду... — Ничего, — развел руками Костя. — Ничего... — он сделал паузу, задумавшись. — ...невозможного? — продолжил за него Эрих. — Ничего, что противоречило бы твоим убеждениям и принципам. Эрих усмехнулся, оценив формулировку. Принципы и убеждения были еще более эфемерным конструктом, чем то, что скрывалось за местоимением "мы". — Ничего, на что ты был бы не способен, — добавил Костя. — У меня есть условие, — упрямо, сквозь зубы сказал Эрих. Он чувствовал себя ребенком, топнувшим ногой, надувшим губы и готовым устроить истерику и кататься по полу посреди маркета. Костя вздохнул, видимо, предугадывая продолжение. — Я буду держать связь только с тобой. — Ты будешь держать связь с тем, с кем будет нужно, — по-взрослому спокойно и холодно сказал он. — Значит, моя плата будет строго дозирована? Этой ночью был аванс или предоплата? Как такое трактует плановая советская экономика? — съязвил Эрих. — И что мне будет за отказ? Ликвидации я не боюсь, родных и близких у меня нет, шантаж не сработает, а испортить мне жизнь больше, чем ты уже сделал, сложно. Теплая ладонь ласково и твердо легла ему на щеку. Эрих осознал рефлекторное движение, только когда оно было завершено и он уже держался за Костино запястье, плотнее прижимая его руку к своему лицу. Костя наклонился вперед, коснулся лбом его лба. — Сложно, — тихо согласился он, — но можно. Он взял Эриха за подбородок, тронул губы большим пальцем, слегка сминая. Эрих поцеловал шершавую подушечку. — Не хотелось заканчивать встречу с тобой на такой ноте, но всегда есть, куда хуже, маленький. — Ты опоздаешь, — сказал Эрих. — Полчаса прошло. Костя отстранился. Широкая и светлая гагаринская улыбка осветила его лицо. — Я же не стал бриться. У меня были дополнительные десять минут. Когда дверь хлопнула, он еще около минуты стоял, тупо уставившись в темную кожу обивки. Зияющая пустота внутри отзывалась сосущей болью. Потом он вернулся в спальню. Скинул пиджак и полотенце на пол. Закрыл балконную дверь. Лег в кровать, укрывшись с головой одеялом. Постель пахла потом, спермой, отдушкой стирального порошка и едва заметно — сандалом. Эрих поменял подушку, но вторая оказалась совсем чистой, — Костя так и не ложился спать, и тогда Эрих, приподнявшись, стащил со спинки брошенную сверху майку, расстелил ее поверх наволочки и расправил под собой сбившуюся простыню. Ему казалось, он не уснет больше, но, уткнувшись лицом в подушку, он почти моментально провалился в черную, рваную по краям воронку.