Своя среди чужих

***

— Не знай я тебя так долго, сказал бы, что ты мало смыслишь в полетах, Энакин, — Оби-Ван Кеноби устало откидывается в соседнем кресле, пока Скайуокер от усталости лишь сидит, закрыв глаза. — Как можно было пропустить выстрел? Мы же едва не погибли!       Хотя корабль едва ли задело. Попали бы чуть точнее — они бы тут сейчас не разговаривали в спокойных тонах. И пусть Энакин привык быть на волоске от смерти, особенно когда ведется масштабное сражение, он всегда повторяет одну и ту же фразу: — Не погибли же, — и отпускает тихую усмешку, зная, что его наставник в конечном итоге устал с ним спорить. — Меня не в первый раз подбили, со всеми случается.       Энакину хотелось бы сказать, что в последнее время даже приборная панель и штурвал отходят на второй план, а в черноте космоса помимо тяжести сражений ощущается еще и болезненное одиночество. Сколько же там звезд и планет, и все так далеко друг от друга. Так же, как и он — от своего единственного спутника. — Но не с лучшим пилотом Галактики, — Кеноби так привычно зарывается пальцами в рыжую бороду, будто задумавшись о чем-то. — Послушай, я знаю как тебе сейчас тяжело…       Если еще хоть кто-то заведется на тему его потери, джедай просто не выдержит. Сколько же было этих понимающих, будто сочувствующих взглядов за последние пару недель, но чем это поможет? Их фальшивое сочувствие не отменит приговора. — Ничего ты не знаешь, — глаза Скайуокера в один момент темнеют. — Ни-че-го. Каждый второй отчего-то решит, что эти понимающие взгляды мне помогут пережить, — живая рука в это время сжимает штурвал. — Думаю, тебе следует успокоиться, — думает, а на деле даже не знает, чем еще помочь бывшему ученику. Энакин ходит мрачнее тучи, а из его голоса исчезли последние ноты хоть какой-то легкости. — Успокоиться? — повысив голос, мужчина резко разворачивается к собеседнику. — Моего падавана ждет казнь, а ты — единственный друг и наставник — советуешь мне успокоиться?       Оби-Ван, всегда сдержанный и спокойный, кривится как от удара, хмуро сдвигая брови к переносице. Сила резонирует волнами гнева, и воздух в кабине пилота заряжается напряжением. — Она убила члена Совета, Энакин. — Чертов Таркин ей и слова сказать не дал, — Скайуокер помнит моменты, когда девушка будто не по своей воле замолкала, а огромные экраны транслировали ее ужас прямиком в его сердце. — И все же, ее вина доказана, — слишком спокойно пожимает плечами Оби-Ван.       Почему все вокруг ведут себя так, будто ничего не произошло? Почему из-за их раскрытой тайны Асоку выдворили из Ордена, а не просто попытались их разлучить? Почему все считают ее опасной? — Это несправедливо! Мне даже не позволили с ней поговорить, — с горечью произносит мужчина. Он обходит всеми возможными путями ее имя, ведь знает, с какой горечью оно слетит с его губ. — И что бы это дало? Асока для нас остается большим вопросом. Все члены Совета были против ее обучения. И знаешь, на допросах мало что удалось выяснить о ее прошлом.       Это будто имеет смысл, это еще сильнее наталкивает Энакина на мысль о том, что секретов у этой девушки больше, чем он мог бы себе представить. Особенно после той самой ночи в Храме. Он смотрит на своего наставника, ища в нем ту самую соломинку, за которую можно будет ухватиться. — Мне нужно поговорить с ней! — выпаливает он на одном дыхании. Ему просто нужно немного поддержки. — Энакин… — Кеноби тяжело вздыхает, но моментально оказывается прерванным: — Ты не понимаешь, — побеждая свои сомнения, Скайуокер решается открыть этот секрет кому-то еще. В ночь теракта Асока успела мне кое-что сказать, — он оказался прав, уходя от того, чтобы произносить ее имя, ведь оно так сильно горчит на языке, погружая его в беспомощность. Но увидев неподдельное любопытство старшего, мужчина продолжает, борясь с волнением: — Она сказала не верить Канцлеру. А потом прогремел взрыв, и больше у меня узнать ничего не получилось.       Такого ответа Оби-Ван определенно не ожидал, поэтому окончательно отвлекся от всего происходящего вокруг. — Думаешь, ей может быть известно гораздо больше, чем мы подозревали? — Я очень хочу это выяснить, — мрачно бросает Энакин. — Но для этого нужно попасть в тюрьму. — Вряд ли это возможно, — покачав головой, в той же манере прерывает его цепочку мыслей Оби-Ван.       Как будто он сам этого не понял, когда буквально бился в стены Корусантской тюрьмы, пытаясь выбить хотя бы пять минут на разговор с бывшей ученицей.       Скайуокер горько усмехается, и взглядом, полным тихой, едва слышной мольбы тянется к бывшему учителю. — Именно поэтому я за помощью обращаюсь к тебе.       И пусть для Скайуокера остается тайной то, как Оби-Ван добился его визита в тюрьму, но спустя несколько долгих часов, стоит кораблю приземлиться на летной площадке, а ему — освободиться ото всех прочих дел, они с Кеноби прямиком направляются во мрачное здание, где сейчас, возможно, очень многое может решиться. Мужчина даже радуется, что лишь одному позволено свидание с заключенной и, сдав оружие, он следует за охранником, мысленно благодаря Оби-Вана Кеноби       Тяжелые подошвы сапог отбивают секунды во мрачном коридоре. Это искусственное желтоватое освещение… оно пульсирует подобно вене на шее мужчины, когда он подходит к одной из дверей. — Если вдруг начнутся проблемы, дайте знать, — спокойно диктует охранник, протягивая рацию.       Рацию? Зачем? Не хочется верить, что его Асока попытается сделать хоть что-то. В конечном итоге, он здесь лишь для того, чтобы сломать ее железную клетку. А клетка с лязгом открывается, впуская его в грязно-бордовые стены, местами заржавевшие и изцарапанные.       И девушка, за эти недели схуднувшая чуть ли не в два раза, бледнее, чем раньше, поднимает на него взгляд. Скрипящая дверь возвращается на свое место, оставляя их в тишине. — Привет, Шпилька, — Энакин вздрагивает, пугаясь собственного тона. Она тоже напугана. Чего же ты боишься, Асока? — Что ты здесь делаешь? — вымученно, выстрадано, так, будто слова вскрывают глотку. Что же с ним стало, мелькает в мыслях девушки, когда она под кожей чувствует этот мрак. Чувствует холод. И свои ошибки.       Асока всегда знала, где надавить и за какую нить потянуть чтобы осторожно подобраться ближе к своей цели. И вот цель стоит прямо перед ней, но не ясно, кто из этой камеры выйдет живым. В душе Тано, кажется, уже умирает.       Глаза мужчины недобро сверкают. — Я, по правде говоря, пытаюсь понять, что же случилось в ту ночь, — Сила, как же он растерян, как же раздавлен мрачными стенами камеры и ее приговором. И знанием, что Асоке есть, что рассказать. — Я его не убивала, — девушка, тряхнув головой, припадает затылком к холодной стене.       Как же ей холодно, как же страшно чувствовать склизкую Тьму в своих собственных венах. В камере смертников остаешься наедине со всеми ошибками, всеми личными демонами, и становится ясно, что она это заслужила. По ужасной ошибке, по шуткам судьбы, но именно здесь ей и место — ей, монстру на поводке монстра еще более страшного. Асока ждала лишь его — свой маленький голубой огонек среди океана кошмаров, ее Энакина, того, ради которого хотелось бороться.       А ее связали. Ее лишили всякой возможности спасти то единственное, что Дарт Сидиус пока еще не смог сделать своим. И в этой мрачной комнате из металла и скорби Асока хватается за шанс, так благосклонно ей подаренный. — Я очень хочу тебе верить, — и верю, обманывает он себя. — Но как тогда ты это объяснишь? — Энакин подходит все ближе, забыв про дистанцию, и возвышается над сидящей на скамье девушкой. Какая же она хрупкая в этих стенах, какая уязвимая.       Хочется лишь спасти ее из этого кошмара. Хочется найти истинного виновника, хочется получить ответы на каждый из его вопросов. Слова противоречат мыслям.       Асоке остается сделать глубокий вдох. И пусть ее подставили, пусть она невиновна, и в ту ночь в Храме действительно был кто-то еще, ей терять уже нечего. Она морщится, словно от боли, сжигая самый последний мост к ее невозможному, несбыточному счастью. Дважды не найдя в себе сил, в третий раз правда ударит точно в цель. В попытках защитить, она же сможет лишь сломать, бросая все карты на стол перед Скайуокером. Она заслужила смерти, но перед этим искупит хоть один из страшных, непростительных грехов. Все остальные пусть остаются под поверхностью Мустафара, в могильном холоде и белых коридорах.       Девушка вскидывает взгляд вверх, и растягивает пухлые губы в печальной улыбке. В этой улыбке ведь все извинения, все ее раскаяние, и нутром мужчина это чувствует. — Я просто хотела тебя спасти, — и лишь сказав, Асока мысленно начинает отсчет до ее личного конца света. — Ты ведь понимаешь, что ко взрыву я не причастна. Я же чувствую, что понимаешь.       То, как Тано продолжает улыбаться через страх, будто расставляет все точки над и. Энакину остается лишь сесть рядом с ней, руками сжимая края темной рубашки. — Действительно, — он зарывается рукой в волосы только лишь ради того, чтобы скрыть кожаной перчаткой собственные сомнения. Все карты лежат перед ним, надо только медленно их переворачивать, подбираясь к истине. Почему все кажется очевидным? Почему здравый смысл отрицает случайность появления Асоки в Храме? Почему есть ощущение, что на подходе еще одна порция разбитого стекла, что юная тогрута вколет ему внутривенно? — Было бы нелогично оставлять свидетелей. Асока, ты ведь умная девушка, — не в силах бороться с собой, он, преодолев дистанцию, касается бледных рисунков на юном лице. У нее синяки под глазами и засохшие капельки крови на побледневших губах. У нее в глазах — подтверждение катастрофы. Она дрожит, ему же приходится озвучивать свои неприятные мысли: — И все же ты упомянула Канцлера. Так что ты знаешь?       Это сложно описать, сложно объяснить. Именно сейчас все вокруг кричит о том, что Асоке Тано нельзя верить, ведь в их истории слишком много нелогичного. Теперь уже становится ясным и то, что секретов у нее больше, чем джедаю казалось раньше. Сила затягивается грозовыми облаками в преддверии шторма, искрятся молнии и голоса шепчут ему подтверждения всех опасений. Точно так же, как его страхи подтверждают кристаллы слез в уголках глаз той, что, казалось, была ближе всех. — Больше, чем ты можешь себе представить, — Асока обломанными ногтями царапает металл койки. Ей чертовски больно. Она знала, что так будет. Знала, что не избежит разговора, как знала и то, что навсегда потеряла свой голубой огонек. Она больше не планировала возвращаться. Девушка резко отворачивается, рефлекторно обнимает себя руками в попытке защититься. — Он не тот, за кого себя выдает. На деле это самый настоящий монстр, — правда бьет по живому, как Асока Энакина — своим отчаянием. — Он за этой войной и стоит. И его вы — джедаи — пытаетесь победить. Враг всегда был среди вас, а вы этого так и не увидели, — девушка боится поворачиваться.       Ее сердце ритмично отсчитывает время конца.       Не понятно, каким должен получиться этот разговор. В идеальном мире, его не должно было быть. Там, где-то в мечтах той, прежней Асоки, они строили свою империю на пепле джедайского Ордена. Но та, что здесь и сейчас сидит, запертая в клетке со своими личными демонами, понимает, что все так, как и должно быть. Она спасет своего Избранного даже ценой своей собственной, никому ненужной жизни.       Небо окрашивается золотом, а душа Скайуокера — яростью. Щупальца Тьмы оплетают так медленно, с садистсткой нежностью, вынуждая резко притянуть к себе хрупкую фигурку. Ему. Просто. Нужны. Ответы. — А ты не случайно попала в Храм, — его дыхание обжигает спину. — Нет, не случайно. Я тоже была его личной марионеткой, — игнорируя тяжесть сильных рук, сжимающих ее плечи, Асока тяжело вздыхает. — Такой, как Мол, Дуку… и как ты.       Воспаленное сознание Скайуокера отказывается принимать ее правду и верить, что единственное светлое, оставшееся в его жизни, оказалось ложью. Желваки бегают по скулам в то время, пока мужчина прокручивает в голове всю эту информацию. Тано жестоко с ним обошлась, приковав к себе клятвой быть рядом. А теперь ломает его.       Ломает и молит о прощении за его страдания, отчасти построенные ее руками. — Как я? — мужчина резко разворачивает ее к себе. — Думаешь, я случайно оказалась подле тебя?       Асока устала. Устала бороться со своими кошмарами, с воспоминаниями о той девушке, что с кривой улыбкой пытала республиканцев. Устала жить там, где ее жизнь ей никогда не принадлежала. Теперь же она сдается, готовясь, возможно, принять свою казнь в этой самой камере.       Чувствуются вибрации Силы, чувствуется гнев в израненной душе Энакина, и то, как алые лучи закрывают собой все самое светлое. — Ты одна из них, — сквозь зубы произносит мужчина, когда сильная рука переносится на тонкую шею.       Отчего-то вспыхивает желание причинить ей боль, но замерев в этой позе, читая ужас в глазах девушки, Скайуокер лишь продолжает цепкой хваткой держать ее за горло. Она ведь не лжет и не оказывает сопротивления, лишь покорно ждет, когда он позволит ей вновь говорить.       Правда ведь больнее его пальцев на ее коже. — Я не одна из них, — Асока делает рывок, поднося дрожащие пальцы к его виску. — Смотри внимательно, — прикрыв глаза, она подбирается ближе, выпадая из реальности. Прижимается к его лбу своим и шепчет в губы. И вновь погружается в место, хранящее в себе каждый болезненный ответ. — Смотри и чувствуй эту боль, Энакин.       Она позволяет джедаю видеть ее глазами, дотянувшись до нитей Силы, что уже давно связывают их вместе. Тем временем он оказывается вне реальности, ощущая жар и холод, охватывающие тело каждую секунду. А в его голове мелькают страшные картины, заряды бластеров и душераздирающие крики. В этой ледяной темноте, которая заполнила его собственное сознание лишь на секунду, Асока так долго оставалась одна против ее кошмаров. Он видит глазами маленькой девочки, семью которой расстреляли у нее на глазах, в него острыми клинками проникают ее страхи, ее правда.       Страшно представить, через что ей пришлось пережить, совсем еще юной и оказавшейся под контролем самого настоящего монстра. Помнится, когда она, вся такая взволнованная, после его возвращения на Корусант, первым делом прибежала к нему, Энакин перевел тему, думая, что все остальное неважно. Сейчас же он в полной мере понимает масштабы ее личной катастрофы, осколки которой впились ему в сердце. Она действительно хотела все рассказать.       Асока резко прерывает контакт, и, едва ли не задыхаясь, откидывается назад, разрывая эту болезненную близость. Иначе было никак, не хватило бы букв, слов, смелости. Тано чувствует себя обессиленной. — Вот… вот то, через что прошла я… — прерывисто продолжает она. — Его люди расстреляли мою мать прямо у меня на глазах, — Асока дрожит. Она не знала своих родителей, да и помнила лишь лица, но ее лишили шанса узнать их и прожить нормальную жизнь там, в маленьком поселении на Шили. Она прикрывает лицо руками, пряча ненужные и бесполезные сейчас слезы. — Он забрал мою семью, мою память, мою личность, и создал то, что было нужно ему. И все ради великих целей. Ради того, чтобы сломить еще и тебя.       Энакин молча слушает. Теперь железная клетка давит и на него, бросая в реальность. Сначала хотелось помочь Асоке, потом всего на несколько секунд удалось ее возненавидеть, а теперь джедай пребывает в полной растерянности. — Вот и правда, которую ты не услышал в ту ночь. И я знаю, что ты мне веришь, — она смахивает дорожку слез, не найдя в себе сил взглянуть страху в лицо. — Потому что прочитала тебя вдоль и поперек. — Ты копалась в моей голове, изучая будущую жертву, — продолжает ее слова Скайуокер.       Асоке хочется сказать о том, что Сила сама оплела их своими светлыми лучами, приковав друг к другу. Выбрала именно ее, нашедшую во Тьме потерянную душу Энакина, и будто указала, куда нужно идти. Сейчас, в камере смертников, рядом с тем, кого Тано пыталась сломить, все начинает обретать смысл. Будто все и должно было быть так, будто вся их боль была правильной.       Возможно, ей с самого начала предстояло его спасти, пусть Асока об этом даже не подозревала. Будто все было спланировано заранее. — Я жила в той лжи, которую он построил, — девушка осторожно обходит ненавистное имя, не касается того, что когда-то было ее реальностью. В его планах ей не суждено было выжить. — И во всей этой адской паутине ты оказался единственным настоящим, вот и стены дали слабину. Энакин, будь у меня сейчас выбор — я бы предпочла всего этого не знать, и дальше жить в фальшивых воспоминаниях, но Сила сыграла со мной злую шутку.       К стене мужчину прибивает именно то, что она даже не пытается ему врать. Он же чувствует. И от этого еще тяжелее.       Будто он проклят. Будто все самое дорогое у него забирают так, как Асока забирает его собственные иллюзии. Она правду втыкает под ребра, давая понять, что Скайуокер едва ли когда-то себе принадлежал. Сначала взрывчатка под кожей и пески Татуина, после Орден, сковавший новыми рамками, а теперь и умелый кукловод писал на пергаменте каждое его решение. И не откройся правда его Асоке, эта девушка в конечном итоге могла бы стать погибелью как его, так и Ордена Джедаев. Страшно теперь уже осознавать, что ради Асоки он готов был с головой окунуться во Тьму, из желание лишь спасти то единственное, что все еще дорого. — Знаешь, я ожидал чего угодно… — Но не того, что все окажется ложью.       Тано говорит за двоих. Как же они оба, полностью растоптанные правдой, теперь друг на друга похожи       Энакин лишь горько кивает, молча соглашается с фразой, что девушка адресовала и самой себе. — Я сама не ожидала. Я в больничном крыле в отчаянии руки в кровь сбила когда очнулась со всеми воспоминаниями, а ты не заметил. Знаешь, я не жду ни понимания, ни прощения, — прикусив губу, она берет лицо Скайуокера в свои дрожащие ладони. — Я просто хочу остановить этого монстра пока такая возможность еще есть, — тонкие пальцы пробегают по его напряженным скулам и сжатым губам. И замирают. — Ненавидь меня, презирай, жди дня моей смерти… но спасись сам, — вновь она вымученно, грустно улыбается. — Мне за мое прошлое судьба приготовила казнь, а у тебя еще вся жизнь впереди. Жизнь в мире. Правдой я хотела лишь спасти то единственное, что у меня еще осталось, ведь все мы по-сути сражаемся лишь за то, что любим, — так горько с потрескавшихся губ слетает это признание, что именно сейчас ударяет слишком сильно.       Была ли она хоть раз настолько искренней? Ставила ли чужую жизнь на первое место? Кажется, будто им всегда было по пути, двум разбитым душам, жившим всю жизнь по чужим правилам.       Энакин думает, как же она может одними только словами расставить на места его собственные чувства. Он был там, в ее голове и страданиях, и это, кажется, еще сильнее связывает его с девушкой, от которой почти ничего кроме ее боли не осталось. Эта боль роднит сильнее, чем просто какая-то связь в Силе.       В порыве отчаяния мужчина вскакивает на ноги, со всей силы ударяя металл и оставляя капли крови внутри перчаток, как и всю свою злость. Злость на себя, ведь как не старайся, а возненавидеть Асоку он не сможет никогда. Особенно сейчас, когда все карты повернуты к нему. — Ситх бы тебя побрал, Асока! — кричит в стену — от бессилия, от осознания, что он потерял все. Тано не хочет возвращаться, не хочет жить с тяжестью прошлого. И пусть она не виновата ни в каком теракте, свою судьбу девушка будто бы уже приняла и прижала к сердцу. — Но теперь ты все знаешь, — в контраст крику она парирует спокойно. — И Республика, наконец, сможет победить! — Разве тебе есть дело до Республики? — Никакого. Но я хочу его поражения. Чтобы весь гениальный план полетел к чертям, — ее кулаки сжимаются еще сильнее. — Это же так больно, когда весь твой мир бьется на осколки, — Асока изо всех сил старается проглотить ком в горле. — Когда единственный близкий тебе человек вот так предает, и когда узнаешь, что был чьей-то марионеткой ради великих целей. Он создал своего ручного монстра, а у тебя все еще есть шанс ему противостоять. Поверь, он умеет манипулировать, и даже тебя смог бы подчинить.       Она говорит о себе, а кажется, что читает его мысли. И, как оказалось, в этом она тоже неплохо преуспела. — Надо предупредить Совет, — первое, что приходит в голову мужчины. — А они будут выпытывать, где ты раздобыл информацию. И как только узнают кто я, меня ждет участь пострашнее смертельной инъекции, — горько констатирует факт Асока. — Дай мне хотя бы уйти без лишних вопросов. — И что же мне делать? — мгновенно Энакин бросает ей один вопрос из сотни. И клянется, что совсем скоро из этих стен девушка выйдет свободной. — Иди к нему. И прошу, постарайся выжить, — ее голос дрожит, ее сердце бьется, а отсчет продолжается. И остановится лишь в момент поражения одного из двух. — Я вытащу тебя отсюда, Асока. Я обещаю, — полушепотом Скайуокер оставляет ей новую клятву вместе с осторожным прикосновением к худощавому плечу. — Это уже не важно, — как же безжизненно она констатирует этот факт, будто поставив точку на своей собственной истории, ведь даже выйдя, идти ей некуда. Тано это приняла. И поставила на себе крест. — Лучше пообещай, что не погибнешь. — Я… я обещаю, — пусть он и не уверен, что выстоит в одиночку. — Он ни о чем не подозревает, — задумавшись всего на пару секунд, Асока продолжает: — Но все вы в опасности. Каждому клону вживлен микрочип, и именно Канцлер их контролирует. И в любой момент ваши же солдаты пустят бластерные заряды в спину каждого члена Ордена. А это значит, действовать надо скорее.       Абстрагировавшись от реальности, Скайуокер воспринимает ее слова как обычный отчет, только бы не начать паниковать. И будь он верным философии джедаем, об этом бы уже узнали все, а Тано доставили в комнату допроса, вот только что-то не позволяет ему так действовать. В крепко сжатом кулаке он будто держит ее тайну, обещая, что ничего не выйдет на поверхность.       Три тяжелых стука по металлической двери возвращают мужчину обратно в тесные стены камеры, выдирая из лабиринтов мыслей. И он, отворачиваясь, направляется к выходу из клетки, не в силах выжать из себя ни слова.       И пытается понять, как же действовать дальше.