Своя среди чужих

***

      После многочисленных допросов, бесконечного давления и жестоких криков офицеров и детективов, жужжание лазерных барьеров звучит успокоением. Все, что остается, это лишь закрыть иссушенные светодиодными лампами глаза и вновь окунуться в ту боль, которую ей так никто и не позволил пережить.       Асоке оставалось лишь сидеть на металлической койке, смотря будто сквозь стены, сквозь всех тех, что грубо за руки вытаскивали девушку из камеры, бросая в кресло комнаты допроса и закрывая наручники на воспаленных запястьях. Никто не пришел, никто из тех, кто улыбался ей в лицо, кто защищал ее спину в бою, и юная тогрута осталась один на один со всеми своими страхами, в очередной раз запертая в клетку. Энакин даже не попытался увидеться.       Отчего-то даже смешно, ведь не таким ли был план? Диверсия, уход из Храма, падение Избранного во Тьму? Кажется, все сыграло на руку, но только не на ее. Никакие планы, обсуждения, ничего, что было построено ею и Дартом Сидиусом, так и не воплотилось в жизнь. Так забавно сложились обстоятельства, когда из Храма Джедаев ее вышвырнули за первый же проступок, а потом бросили в камеру за то, к чему Тано не имела никакого отношения. Ей смешно, до истерического, психически-больного хохота смешно от того, как сложились обстоятельства, и как ее Учитель в конечном итоге может быть счастлив от этого исхода. И пусть девушка стопроцентно уверена в том, что ее Учитель ни о чем не догадывается и так же свято уверен в ее верности и преданности Тьме и ему самому, отчего-то знает в глубине души, что брошена им здесь на произвол судьбы.       По-сути, она же всегда была одинокой, была лишь маленькой девочкой, чью жизнь сломали морщинистыми руками, расставив все фишки так, как было удобно и выгодно. Отчего-то только сейчас вся тяжесть осознания ломает ее, ведь Учителю был нужен только лишь Избранный, в ком скрыто столько мощи и силы. Где же сейчас ее Учитель? Столько лет ей играли, как фигуркой в настольной игре, двигали туда, куда было удобно и выгодно, заставляли чужие планы и идеи считать своими. Тано будто всегда это знала, но лишь в тесной холодной камере смогла полностью принять всю бессмысленность своей короткой жизни, где ни одно решение не было ее. — Поднимайся! — грубо выплевывает стражник, хватая девушку за предплечье. Она лишь обреченно смотрит вверх, встречаясь взглядом с железной маской.       И вот в сопровождении четырех охранников ее отвозят в здание суда. Время буквально тянется как резина, пока тогрута в деталях представляет, что случится дальше. Сознание рисует мрачные картины, и наверно, страшнее всего будет заглянуть в глаза человека, что все эти годы был ей словно родным. Сколько же ненависти в ней сейчас, и эта ненависть выливается за края переполненной платины — за родителей, за украденную и полностью разрушенную жизнь, за всю ту боль.       В комнате ожидания тихо, только жезлы охранников противно гудят, пока Асока в одиночестве стоит на платформе, готовая вот-вот пройтись в самый центр огромного здания, окруженная безликими охранниками. Будто эпицентр бури, которая ее уничтожит. Тут пахнет горечью, пылью и предательством. Стоя здесь, едва ли чувствуя ногами землю, девушка даже не может понять, как докатилась до подобного. Морщится, осознавая, что лишь пыталась спасти одного-единственного человека, ради которого хотелось бороться.       Ее грубо подталкивают вперед, заставляя подняться на круглую платформу, что медленно начинает двигаться вперед. Она смотрит в пол, на потрескавшиеся сапоги из красной кожи, и нервно сжимает кулаки. Первое, о чем думает Тано так это о том, как же здесь на самом деле холодно, и только потом поднимает взгляд, облепленная сотнями пар глаз, таких невозмутимо-спокойных, что ее прошибает бешеной дрожью, и сердце начинает колотиться в разы быстрее. И вот она здесь, в эпицентре бури, готовая быть поднятой в воздух и с особой жестокостью сброшенной вниз. Ее взгляд бегает из стороны в сторону в отчаянной попытке найти одно-единственное лицо среди всех пришедших, но вместо этого она оказывается раздробленной в пыль леденящим душу взглядом своего личного монстра. Вот он так, в самом центре, стоит у трибуны и переламывает каждую косточку в ее хрупком теле, не сказав еще ни слова.       Асоке страшно. Человек, что был всю жизнь настолько близким, начинает вдруг говорить сухим, безэмоциональным голосом: — Асока Тано, вы обвиняетесь в бунте против Храм Джедаев, — сухо произносит Канцлер Палпатин, в очередной раз напоминая девушке о том, какое чудовищное преступление на нее пытаются повесить. — Этот суд решит вашу судьбу. Сторона обвинения, прошу начать.       И тут до Асоки наконец доходит смысл фраз, сказанных между строк. Она будто бы обвиняется в том, что так и не дошла до конца. Что подвела его, не оправдала ожиданий. Конечно, Сидиус ведь даже не догадывается, на чьей стороне сейчас Тано.       Так на чьей же она стороне?       Асока прикрывает глаза. Она больше не уверена. Она лишь знает, что будет напролом идти против монстра, лишившего ее жизни. И что же случится с Энакином Скайуокером, упади он во Тьму? Он станет порождением этого монстра, таким же жестоким, бездушным существом, что по щелчку пальцев может прекратить чью-то жизнь.       И Асока хочет быть на стороне Энакина, бороться за него до конца, не позволив ситху уничтожить то, что она любит. Он сделал это однажды, и во второй раз не получится. — Асока Тано, бывший член Ордена Джедаев, — неожиданно на соседней трибуне появляется мужчина, в котором тогрута узнает Уилхаффа Таркина. Отчего-то все лица в данный момент предстают перед Асокой абсолютно одинаково-серыми. — Вы совершили теракт на Храм Джедаев, вследствие которого также погиб член Совет, магистр и рыцарь-джедай Мейс Винду. Сейчас ведется поиск и поимка ваших сообщников, и если ваша вина подтвердиться, вас ожидает высшая мера наказания, — словно выплевывает ей в лицо мужчина, кривя губами. — Вы признаете свою вину? — Нет, не признаю, — на удивление четко отвечает Асока.       На соседней трибуне стоит какой-то безликий мужчина, названный ее адвокатом, и будто бы даже не пытается парировать обвинения, выставленные Таркином.       Сотни глаз все еще сверлят сквозные в ее коже. — На месте преступления были найдены ваши отпечатки пальцев, а также следы и фрагменты одежды. Вы можете объяснить их наличие? — с презрением продолжает ее обвинитель.       Асока, стараясь твердо устоять на ногах, думает о верном ответе. И правда, все стрелки ведут именно к ней. — Послушайте, я ничего не знала о взрывчатке, я… — готовится было сказать, что хотела лишь попрощаться с бывшим учителем, но на середине предложение оказывается прерванной Таркином, парирующем ее на повышенных тонах: — Как вы проникли в Храм?       Она уже отвечала на этот вопрос несколько раз. Она на все эти вопросы уже отвечала, но словно попугай обязана вновь повторять их для безликой публики. И вот ее лицо транслируется на большом экране, и смотря на саму себя, Тано не может даже распознать собственные эмоции. Это леденящий душу страх неизвестности с примесью полного одиночества и знания того, что никто ей не поможет. Весь этот суд — чертовы формальности, итогом которых станет заключение, и она вновь останется в железной клетке наедине с собственным провалом. Даже ее адвоката скорее всего подкупили. — Дверь для меня открыла Баррисс Оффи, — девушка (не)уверенно смотрит на своего обвинителя.       И Таркин недобро ухмыляется краем губ в ответ. — Баррисс Оффи была допрошена. В ночь теракта ее не было в Храме Джедаев, и ее алиби подтвердилось, — и теперь Асока больше ничего не понимает.       Она ведь связывалась только с Оффи, и не было ни шанса, что сигнал мог быть перехвачен кет-то еще.       Отчего-то чем дальше заходит слушание, чем больше вопросов на нее льется грубым мужским голосом, тем ближе понимание того, что помощи ждать не стоит. — Асока Тано, я вынужден повторить вопрос еще раз: как вы проникли в Храм? И в чем была причина вторжения?       Асока хочет ответить, хочет было признаться, что проникла лишь чтобы увидеться со своим мастером, но ей резко выбивает из легких весь воздух. Тогрута все еще четко стоит на ногах, но под взглядом сотни глаз не может вымолвить ни слова, чувствуя на шее склизкие, ледяные прикосновения костлявых пальцев. Как не пытается, не может выдавить из себя ни слова. В отчаянии, зная, что никто вокруг ничего не замечает, девушка вскидывает взгляд на трибуну, встречаясь со зловещим огоньком в глазах Канцлера Палпатина.       Будто снова обвивает нити вокруг ее хрупких запястий, снова играет так, как выгодно лишь ему, а Асока миниатюрной фигуркой остается стоять на слишком большой для нее платформе, чувствуя, как его ледяные руки сжимают ее легкие. Хотел бы — мог бы сразу придушить прямо здесь, на глазах у всех присутствующих. — Спасибо обеим сторонам, — прокашлявшись, начинает Канцлер. — Судьи должны удалиться для обсуждения и вынесения приговора, — и вроде бы звучит спокойно, безэмоционально, но в этом голосе девушка улавливает недобрые ноты.       Асока смотрит вниз с платформы, и в один момент ей просто хочется спрыгнуть. И лететь вниз, подальше от осуждающих взглядов, всеобщего перешептывания, членов Ордена, сидящих в верхних рядах, и своего личного монстра, царственно восседающего на трибуне.       И где-то там, в глубине души, девушка уже летит вниз, прекрасно зная, что ни одна рука не вытащит ее из этой бездны.

***

— Она террористка, едва не унесшая десятки жизней! Она заслуживает пожизненного заключения! — весьма агрессивно один из судей, облаченный в нелепую лилово-золотую робу, парирует другого.       Бурная дискуссия заполняет собой стены круглой комнаты, сверкающей стальными стенами, где пять человек за столом едва ли не перебивают друг друга. — Позвольте прервать вас, господа, — прикрывая за собой дверь, Шив Палпатин беспардонно проходит вглубь помещения, обдавая всех присутствующих прохладным взглядом. С руками, сложенными в замок на груди, он подходит к столу. — Конечно, Канцлер, — опускает голову в поклоне сидящий напротив мужчина-тви’лек. — Не сочтите за дерзость, я не в праве решать, — Канцлер размеренно жестикулирует, разводя руки в стороны. — Но все же считаю, что Асока Тано достойна высшей меры наказания, — мужчина держит лицо, оставаясь весьма спокойным. — Смертная казнь? — хмурит брови один из судей. — Она же еще ребенок…       Ребенок, от которого давно пора было избавиться, думается Дарту Сидиусу. Асока была способной девочкой, но выполнила свою часть миссии, и больше участие юной Тано не требовалось. Мужчина вспоминает, как пытая республиканских солдат с изощренной жестокостью, эта девочка оставалась наивной и смотрела на него со вселенских масштабов доверием в глазах. Она так слаба, раз не смогла противостоять ему на трибуне, и под его манипуляциями сохранила молчание. Ни один адвокат защиты не сможет помочь юной Асоке.       Не зря он растил девчушку ради великой цели, и он всего в одном шаге от момента, когда Избранный сам постучится в его дверь. Дело остается за малым. — Но это еще не отменяет того факта, что она опасна для граждан Республики, — Шив Палпатин хмурит брови, и оказывает максимальное давление на всех присутствующих. Мужчина полностью уверен в том, что выйдет из этого поединка победителем, когда судьи вновь оказываются вовлеченными в бурную дискуссию. — Но Канцлер… — неуверенно поднимает взгляд мужчина в лиловой робе, оказывающийся прерванным весьма холодными словами: — Я настаиваю на том, чтобы к Асоке Тано была применена смертная казнь, — Шив Палпатин четко произносит каждое слово, и, развернувшись, покидает круглую комнату.       На губах проявляется искривленная, недобрая улыбка.

***

— Судьи пришли к общему решению, — когда бледные руки вздымаются вверх, у Тано моментально перехватывает дыхание. Вокруг парят чертовы камеры-дроны, такие идеально-отполированные, что режет глаза, и транслируют на весь зал заседания ее страх. — Асока Тано, за преступление против Межгалактической Республики, — канцлер смакует каждое слово, протягивая его медленно, с наслаждением. — Вы приговариваетесь к смертной казни. Приговор будет приведен в действие через пять стандартных межгалактических дней.       Кажется, она остекленела мгновенно, когда как монотонный голос одним ударом раздробил ее на атомы и молекулы. Толчок в бездну. Бездна встречает ее с распростертыми объятиями.       И именно сейчас, когда стоило бы в шоке пытаться себя утешить, начать задыхаться или просто отключиться от состояния шока, Асока бегает взглядом по трибунам о тех пор, пока не цепляется взглядом за родной контур и силуэт. Нет сомнений, что в ответ тот самый силуэт пытается найти ее потемневшие от страха синющие глаза. «Энакин» «Энакин!» «Прошу, помоги»       Но никто не поможет. Тано взывает к Силе, настолько к ней не благосклонной, умоляя помочь. Скайуокер совсем скоро сломается, он ведь и так надтреснутый, а ей остается лишь стоять, замерев, окруженной зловещей бездной, даже не зная больше, где взять силы бороться.       И все же, Скайуокер помог ей найти в себе Свет одной лишь готовностью быть рядом. Эта любовь такая кривая и непонятная, едва ли подпитываемая хоть какой-то логикой, но давшая Тано ощущение тепла и дома. Это та самая бескорыстная нежность и забота, это готовность защищать не из выгоды, а от того лишь, что сердце подсказывает. И возможно, Сила решила подшутить над ней, ведь Энакин действительно за это время стал для девушки домом. Открылся, смог сквозь кровоточащие раны подпустить ее ближе и довериться, хотел защитить. И вот сейчас, на этой крошечной платформе ее едва ли выстроенный дом горит и падает вниз, вместе с самой Асокой.       Он сидит в кресле подле магистра Йоды, и девушка всем своим телом чувствует на себе взгляд тех самых небесных глаз. Она, дрожа всем телом, едва ли видит детали. Он там, так далеко от нее, хотя даже вне здания суда между ними световые годы расстояния. Так почему же, почему когда на весь зал прозвучал смертный приговор, Тано может думать лишь о том, как больно сейчас Скайуокеру?       Ей не страшно умирать, но страшно лишь от того, что она подвела мужчину, так и не смогла выдернуть из той паутины, что сама и сплела.       Лишь сейчас, оказавшись в кромешной темноте, как никогда она нуждается в том самом источнике Света, ее маленьком голубом огоньке, перевернувшем всю жизнь с ног на голову, и, возможно, поставившем юную тогруту на верный путь, все это время указывая на шаткую дорогу.       Боль сейчас такая же, как тогда, на Эндоре, когда действительно казалось, что конец близок. И тогда лишь общая с Сидиусом цель позволяла двигаться дальше, выживать там, где Свет обжигал руки, где все косились с презрением. А сейчас ее цель сидит в том кресле, сжимая кулаки до побелевших костяшек пальцев, и ее единственный источник света окрашивается зловеще-алым. И пусть не единственной, но Энакин стал самой веской причиной бороться, стал единственным настоящим за годы жизни в хрупких иллюзиях, и прямо здесь, на краю бездны, стоя на скрипящей платформе, Асока теряет его.       И зная, что казнь состоится всего лишь через несколько дней, она может думать лишь о том, что Дарт Сидиус, наконец, достигнет своей цели.       А она провалила свою.

***

      Кажется, что потрескавшийся мир теперь рухнул окончательно, стоило только услышать все эти ужасающие слова. Полностью безразличные, сухие, но это имеет смысл, ведь не положено Верховному Канцлеру проявлять эмоции.       Едва передвигая ногами, Энакин интуитивно передвигается по лабиринту коридоров. Какие же они все разодетые, эти сенаторы и политики, расхаживают в сверкающих одеждах, с замысловатыми головными уборами, и спокойно ведут длительные беседы, словно ничего не произошло. Для Скайуокера все вокруг выглядит тусклым, неприметным, и как же раздражает это ненавистное всеобщее спокойствие тех, кто в зале суда смотрел на то представление в одном акте. Сколько же было перешептываний, обсуждений вокруг, когда экраны транслировали живой страх, расплывающийся в родных небесных радужках. И в голове мгновенно вырисовывалась девочка, будто бы в мгновение ставшая пятилетней, что, закутавшись в толстую накидку, завороженно смотрела на снег. Или та, что с азартом заваливала его на лопатки в тренировочном зале, с улыбкой протягивая такое раздражающее «Один-ноль, Скайрокер.» Мужчина вспоминает ее любой — грустной, веселой, нежной, страстной — но ничто не перекроет животного ужаса совсем еще юной девушки, чью жизнь в несколько сухих предложений обрывают.       Энакин идет дальше, сворачивая по однообразным коридорам, пока не добирается до массивной двери, оказывающейся закрытой. И, опираясь спиной о ближайшую стену, он ждет. Он готов простоять здесь хоть всю ночь, только бы дождаться, когда дверь распахнется. Никто не знал о его визите, никто не ждет его.       Его больше никто нигде не ждет. — Канцлер, позволите? — нервно проговаривает мужчина, как только трое представителей гуманоидных рас, наконец, покидают кабинет, звеня золотыми аксессуарами. — Ох, Энакин, мой мальчик! — и губы седовласого мужчины чуть кривятся в едва ли заметной легкой улыбке.       Алые стены действуют успокаивающе, когда джедай проходит вглубь просторного помещения. В голове стоит четкий план действий. — Можно войти? — относительно спокойно произносит Скайуокер. — Проходи, — Шив Палпатин в своей манере вскидывает руку, приглашая джедая войти. — Я так сожаленю, сложно поверить, что юную Асоку постигла такая ужасная участь. — точно знает, с какой причиной Скайуокер постучал в его дверь.       В эту рану вновь загоняют кинжал, думается Энакину, когда он слышит старшего мужчину. — Мне тоже жаль, — опускает на секунду голову. Теряясь в собственных мыслях, Скайуокер пытается собраться. — Канцлер, решение судей окончательное? — мужчина с надеждой тянется к собеседнику.       Может, это и было провальным планом, вот только Энакин не может позволить правосудию лишить жизни его Асоку.       Он все еще не верит, все еще отказывается верить тому, что именно Тано заложила взрывчатку в том ангаре. Он все еще помнит растерянную девушку, что во мраке комнаты казалась ему еще меньше, помнит, как со сбивающимся дыханием она пыталась выдавить из себя слова, обводя контур его лица ледяными пальцами. Скайуокер гонит от себя эти мысли. — К моему превеликому сожалению, оно окончательное, мой мальчик. Насколько мне известно, расследование никуда не привело, и все улики указывают на вину Асоки. И это ужасно, — Палпатин, призывая Энакину последовать за собой, подходит к широкому окну.       Так, за стеклом, идет жизнь, и все куда-то спешат, а джедай словно застыл во времени. — Но если бы ее не поймали, кто знает, что еще могло бы случиться? — Канцлер чуть хмурит брови, тяжело вздыхая. — Она пользовалась вашим доверием, пользовалась твоим доверием, Энакин. И как не прискорбно мне это говорить, — седовласый мужчина выдерживает угнетающую паузу. — Судьи приняли верное решение.       И пусть этот голос звучит успокаивающе, те ужасные вещи, о которых говорит Шив Палпатин, заставляют Скайуокера вздрогнуть. Он сглатывает горечь: — Неужели ничего нельзя сделать?       Надежда на то, что Асоку получится спасти, под давлением алых стен и бархатного голоса быстро тает, растворяясь в заряженном сомнениями воздухе. — Мне жаль, но судом было принято решение. Она лишила жизни уважаемого члена Совета, а ведь могли быть и другие жертвы. — собеседник устало потирает висок. — Когда состоится казнь? — в отчаянии джедай взывает к Силе и умоляет ее быть благосклонной. — Сложно сказать. Суд все еще обсуждает четкую дату. Почему тебя это интересует, мой мальчик?       И Энакин, отуманенный этим бархатным тоном, все же сдается. Кажется, доверять больше в принципе некому. — Она дорога мне, — сердце колют тысячи острых иголок. — И я хочу найти истинного виновника взрыва, — с уверенностью произносит Скайуокер.       Но он покидает кабинет Канцлера еще более разбитым, чем прежде, ведь весь этот разговор не приносит никакого результата.       Тенью Энакин бредет по замысловатому лабиринту, добираясь до спидера. И несется по потоку машин, словно даже не зная, куда дальше идти. Вся его жизнь со временем превратилась в огромный лабиринт боли, и любимые люди уходят из нее по его же вине. Сначала мама, потом Падме, и вот теперь…       Он искренне не понимает, как быстро Асока успела стать родной. Когда девочка из тренировочного зала, украшенная парой ожогов, полосками шрамов и неуверенной улыбкой успела стать его маленьким, хрупким источником надежды? На поле боя, где льется кровь и клубится дым, эта юная девушка казалась чем-то чистым, словно сверкающим лучиком веры в лучшее, которое она же хотела ему подарить. С ней всегда связывала невидимая нить, благодаря которой оба ощущали боль и утрату друг друга.       И совсем скоро ее жизнь оборвется, оставляя Скайуокера с очередной раной в груди, и неподъемной тяжестью вины. Он идет до своей комнаты, этой минималистичной клетки, где все пропитано ей. Ведь совсем недавно мужчина укрывал ее ночью тонким одеялом, очерчивал контуры ее шрамов, а сейчас в пустой комнате остается один на один со своими кошмарами. Он злится на всех — на Совет, раскрывший их тайну, на судей, за то, что обрекли единственную близкую душу на смерть, на Канцлера за то, что тот не встал на его сторону.       В полном одиночестве мужчина в кровь разбивает свою руку, ударяя стену, и подавляет злость и отчаяние.       А где-то недалеко Шив Палпатин криво улыбается, чувствуя, как золотистый закат заполняет собой небесную синеву.