Позволь мне...

Изуку восхищённо таращится на светлые волосы, которые наконец-то может потрогать руками. — Мягкие, — его детский тонкий голосок дрожит от волнения. — Они такие мягкие, Кац-чан! Бакуго лишь хмыкает, смотря на него как-то величественно и самодовольно. Кацуки, шестнадцатилетний Кацуки, несмотря на свой взрывной характер и резкую манеру разговора, всегда терпелив и сдержан по отношению к Мидории. — А ты как думал, Деку? — ухмыляется блондин и взъерошивает копну вьющихся и нежнейших кудряшек на голове пятилетнего соседского мальчишки. Изуку лишь шире открывает рот, во все глаза смотря на Бакуго, и восторженно хлопает в ладони. Он более чем счастлив. Когда Кац-чан так делает, то внутри Мидории взрываются маленькие фейерверки. Изуку знает о своём соседе только то, что Бакуго позволяет ему знать. Ему ничего неизвестно о кровавых драках, временных подружках и той взрослой жизни, в которую вступал Кацуки. Для Изуку Кац-чан — герой, полный справедливости, тепла и уверенности. В глазах пятилетнего Изуку он идеален. И Мидория хочет стать таким же. Их матери дружат со школы, поэтому Кац-чан чуть ли не с самого рождения рядом. — Ты потрясающий, Кац-чан! — восхваляет его довольный Мидория. Ему только пять и Кацуки в его глазах не просто старший брат, он самый восхитительный и надёжный человек на свете. Тогда, даже будучи шестнадцатилетним угрюмым подростком, он дарил Деку свои короткие, но искренние улыбки. Тогда Кацуки был ещё Кац-чаном! Мидория устало выдыхает, переворачиваясь набок. Почему-то так невовремя вспомнился Бакуго. Ему и самому теперь шестнадцать, а Кац-чан из его детства уже окончил институт и работал в другом городе. Изуку видел его в последний раз пять лет назад, но даже этой короткой встречи хватило, чтобы понять, что Бакуго больше не Кац-чан. Это был совершенно чужой и незнакомый ему человек. Но почему-то сейчас Изуку вспомнил о нём. Почему? Не потому ли, что сегодня он приезжает домой со своей невестой? Надо же… Кац-чан женится. И тут мысли Мидории перенесли его к Урараке, его однокласснице и просто симпатичной девчонке. Очако — первая девочка, которая так свободно и легко с ним общается. А ещё… она позвала его на свидание. Свидание… Одно это слово напрягало Изуку, заставляя внутри что-то сворачиваться. Почему мысль о свидании с Ураракой не была столь радостной? Она ведь ему нравится, правда нравится, но… — Они такие мягкие, Кац-чан! Мидория качает головой, пытаясь отогнать наваждение. Почему он думает о Бакуго? Ему же сейчас двадцать семь, у него есть невеста, он взрослый и… совсем чужой. Но Изуку помнит Кацуки из своего детства, того школьника, который иногда сидел с ним, когда мама уходила в магазин, поддавался в видеоиграх и учил, как постоять за себя. Был заботливым и… улыбчивым. А Очако? Что же с ней не так? Она тёплая, душевная, милая, такая заботливая и открытая… Так почему же он замешкался и не смог выдавить из себя правильного ответа, до тех пор, пока её ожидание не превратилось во что-то мучительно-томительное и она сама, словно прося отсрочки, попросила подумать его об этом на выходных? Всё же, она не встречаться ему предложила... — Они такие мягкие... Изуку устало трёт лицо ладонями, вновь откидываясь на спину и смотря пустым взглядом в потолок. Всё утро из его головы не шли Бакуго и Урарака. Почему именно они? Ладно, он был озадачен приглашением Очако на свидание. Это было неожиданным. Он не думал, что со своей внешностью и неуверенным характером может нравиться девочкам. Что вообще может кому-то нравиться. Но почему образ Кацуки в голове был таким ярким? Потому что он сегодня приезжает, разве нет? И как Изуку теперь к нему обращаться? Между ними десять лет разницы и просто огромная пропасть с его отъезда. Изуку чувствует себя глупо, вспоминая, как поначалу, когда Кац-чан уехал, он писал ему длинные сообщения, со временем получая короткие ответы, которые довольно быстро сошли на нет. Слать сообщения в никуда Мидория не хотел. Но резкое осознание того, что он лишился Кац-чана, было слишком болезненным. Но Изуку пережил это. Думал, что пережил. — Они такие... Мидория резко жмурится, сжимая волосы в руках. Сердцебиение учащается. Как же глупо, глупо, глупо… Он обшарил все страницы в социальных сетях у Бакуго, пересмотрел все его профили и фотки, но на них Кацуки был один, либо с друзьями, он нигде не указывал ни имени своей девушки, ни вообще намёка о её существовании не было. Как она выглядит? Кто она? Почему Мидория так обеспокоен какой-то девушкой, которую он не знает? Ведь Урарака позвала его на свидание, а у него не хватило духа ни согласиться, ни отказаться. В какой момент своей жизни он оказался таким трусом? Или он всегда таким был? Бесполезный... — В этом весь ты, Деку! Мидория кривит губы, словно съел лимон. Обычное прозвище, но в какой момент оно сменило своё значение? Изначально-подбадривающая версия, мол, ты можешь это, и уничижительно-презрительная — какой же ты неудачник… Кац-чан так резко перестал быть Кац-чаном. И как же к нему всё-таки обращаться? — Изуку, спускайся вниз, мы идём в гости к Бакуго, ты ведь не забыл, что Кацуки сегодня приезжает? — кричит мама с первого этажа. Мидория резким движением затыкает уши, с силой надавливая, выдыхая хрипло через стиснутые зубы. Ка-цу-ки? Называть просто по имени и никак больше? Или лучше — Бакуго-сан? Пусть почувствует себя стариком… Семпай? Не слишком ли это будет походить на привязанность? Внутри всё сворачивается. Урарака позвала его на свидание. Нужно было согласиться и тогда у него была бы отмазка, чтобы не видеться с мистером я-не-знаю-как-тебя-теперь-называть-и-кто-ты-теперь-для-меня. Он был бы с Очако, с симпатичной девчонкой, и они бы весело проводили вместе время. Возможно, он впервые бы поцеловался и, если бы осмелился, предложил Урараке встречаться. Но он замешкался, потому что собирался отказаться, потому что воспоминание о чьих-то мягких волосах, раскалённой иглой вонзившееся в его напряжённый мозг, чуть ли не подтолкнуло его к роковой ошибке. А хотел ли он встречаться с Ураракой? Она милая и хорошая. И если брать во внимание всех девушек, что он знает, то однозначно, что Очако была бы единственной, с кем он бы пошёл на свидание. Но дурацкий Кац-чан, его призрак в голове Изуку, помешал ему. Нужно было отрывать свой зад от кровати и тащиться вниз, где его ждала мама, одетая торжественно. Изуку не стал заморачиваться в выборе одежды: чуть великоватые чёрные джинсы и растянутая тёмно-синяя футболка. Проходя мимо зеркала, Мидория бросил на себя мимолётный взгляд, не в силах сдержать стона разочарования. Он спешно провёл руками по волосам, но это не помогло придать им никакой формы. Они вились, тянулись в разные стороны, создавая копну на голове. Изуку нервно икнул и спустился к матери, которая, увидев его, недовольно скрестила руки на груди и проворчала что-то неодобрительное относительно его внешнего вида. Изуку пропустил её слова мимо ушей. Он вдруг явственно ощутил, как желудок прилип к спине и внутри стал образовываться мерзкий ком. Изуку не был голоден, это больше походило на тошноту. Так как ему теперь его называть? — Я что, так часто прошу тебя о чём-то? — доносились до его ушей обрывочные фразы его матери, когда он обувался. — Мог бы и один вечер вести себя более… Он не хотел слышать, он задыхался, пальцы начинали дрожать, а ком внутри рос. Ничего же ведь, если его стошнит? Тогда можно будет притвориться больным и вернуться в свою комнату. Инко продолжала причитать, но Изуку её больше не слушал. Он был в трансе, его ноги были ватными и словно жили своей жизнью. Изуку даже не чувствовал, как шёл, слегка запинаясь и опустив голову ниже, ощущая, как нарастает ритм в ушах. Ему казалось, что собственное сердце хочет закричать не то от страха, не то от тревоги. Ему ведь было одиннадцать, когда они виделись в последний раз. Волосы Бакуго торчали ещё сильнее и казались жёстче обычного. Это больше не был его Кац-чан… Он не заметил, как они пришли к соседям, пропустил мимо ушей приветственную речь родителей Бакуго, как-то отстранённо поздоровался и прошёл внутрь. Их родители действительно очень хорошо дружили. Взрослые о чём-то шутили, но Изуку не слушал. Его усадили за стол. Они решили выпить чаю, потому что молодые задерживаются, а Мидория чувствовал, как его тело немеет. Его подташнивало и ему хотелось вернуться в свою комнату. Он больше не вспоминал Урараку. Время ожидания не было томительным, оно пролетело слишком быстро. А Изуку хотел бы отсрочить эту встречу, потому что он не знал, какого Кацуки увидит в этот раз. Ему ведь двадцать семь, он взрослый, у него хорошая работа. Ему ведь больше не шестнадцать и он не будет улыбаться и не даст потрогать свои волосы, чтобы убедиться, что на самом деле они мягкие и от них приятно пахнет… Изуку почувствовал, что это конец, когда в комнате показались будущие супруги. Первым делом Мидория скользнул цепким взглядом по Бакуго и нервно сглотнул. Он видел его фотки, сохранил их все в свой компьютер, но вживую видеть Бакуго было… чем-то болезненно-сладким. Изуку встретился с ним взглядом, вздрогнул и тут же поспешил перевести взгляд на девушку Кацуки. Хотя он не видел её, перед его взором всё ещё был высокий блондин, в обтягивающих серых джинсах и красной олимпийке. Его высокие скулы стали более резкими, губы будто утончились, а глаза из оранжевых походили на алое опасное пламя. Он казался резким, но сдержанным, смотрящим прищурено, словно мог видеть его насквозь. Одного короткого взгляда было достаточно, чтобы и тошнота, и стук сердца, и звуки вокруг — всё это исчезло на мгновение. Поэтому Мидория не мог выдержать его взгляда, поэтому он и отвернулся. Изуку моргнул и теперь увидел перед собой незнакомку, только когда Бакуго громко её представил. — Это Мина, — и Кацуки небрежным кивком указал на девушку. Мидории показалось, что он куда-то падает. У девушки были курчавые розовые волосы, почти такие же, как у него, только розовые. Она улыбалась и восторженно смотрела на своего парня. Изуку почувствовал себя мерзко, просто сравнив эту девушку с собой в детстве. Конечно, Бакуго нужно было восхищение и преклонение. На него должны были смотреть, им должны были восхищаться. Как давно Изуку перестал восхищаться Кац-чаном? Скорее всего, Изуку просто хотелось верить в то, что он придумал. Ведь Бакуго не страдал педофильными наклонностями и ни разу к нему не приставал в детстве. Возможно, Изуку увидел тень себя прошлого. Или он мог бы быть таким рядом с Кацуки, если бы они были вместе. Вместе... Что за глупости? Мина очень милая и хорошая. Она нравится всем, и Изуку хочет видеть в ней хорошего человека, но внутри всё сворачивается паскудным узлом, вызывая неприязнь и раздражение к этой светлой и жизнерадостной девушке. За ужином Изуку молчит и взрослые предпочитают его не трогать, оправдывая его угрюмость и замкнутость «переходным возрастом». Изуку и сам хочет в это верить. У него просто переходный возраст, он переживает этап, когда Кацуки в его жизни становится окончательно чужим. Должен таким стать. Мина пытается неловко его разговорить, но поняв, что это бесполезно, оставляет в покое, лишь с усмешкой замечает, что своей раздражительностью и лёгкой резкостью в ответах он напоминает Бакуго. От этого у него холодок по спине. Мидория старается смотреть в свою тарелку и не слушать, о чём говорят взрослые. К чёрту их всех, мысли в голове и стук собственного сердца способны заглушить этот бесполезный и бессмысленный поток слов. Ровно до тех моментов, когда грубоватый и резкий голос Кацуки разбивает его сознание, заставляя непроизвольно каждый раз вздрагивать. Ему что, десять, что он так трясётся? Наверное, у него отравление, потому что его тошнит, еда в горло не лезет, голова кружится и по телу постоянно скользит холодок. Это никак не связано с Кац-чаном, просто он болен, вот и всё. Изуку ясно понимает, что не хочет знать о том, как эти двое познакомились, когда начали встречаться, почему решили пожениться, какие планы у них на будущее и сколько детей они планируют завести… Хватит! Его тошнит! Мидория хочет сослаться на плохое самочувствие и отправиться домой. Он и вправду хочет домой, подальше от всего этого, от болезненной раны на сердце, что с каждой минутой становится больше. Его слегка трясёт. Периодически Мидория чувствует на себе пристальный взгляд Бакуго, и тело его немеет, натягиваясь струной до предела. Он не может дышать… И он готов облегчённо выдохнуть, когда Бакуго игнорирует его присутствие. Кац-чан, Кац-чан, Кац-чан… Как же мерзко за этим столом, где все такие счастливые, смеются и говорят про будущее Кацуки. Изуку предпочёл бы этого не знать. Его тошнит ещё сильнее и глаза впервые за вечер увлажняются, когда он замечает, с какой осторожностью Бакуго сжимает ладонь своей будущей супруги. — Изуку, милый, ты такой бледный, ты хорошо себя чувствуешь? — заботливая мамина рука ложится ему на лоб. — Мам, — он не хочет, чтобы его голос звучал жалобно или надрывно и ему вроде как удаётся сохранить собственное достоинство, — можно я пойду домой? — Конечно, милый, — Инко обеспокоена, что не сразу заметила состояние своего сына. — Мы пойдём домой и... — Всё в порядке, тебе не обязательно идти. Думаю, это нервы из-за экзаменов, — он ещё никогда так нагло не врал своей матери. Но он хочет побыть один. Инко лишь неодобрительно охает, неуверенная в том, что это хорошая идея, позволить идти ему одному домой в столь поздний час, даже несмотря на то, что их дома расположены очень близко. Ведь с её сыном может что угодно произойти по пути… — Кацуки его доведёт, — неожиданно предлагает Мицуки. И от этих её слов у Изуку темнеет в глазах. Но он в сознании, с ним всё хорошо, просто минутная слабость. Он не выдержит ни минуты наедине с Кац-чаном. Потому что он женится… Это больно. Хочется взвыть, но Мидория пытается сохранять самообладание и вместо того, чтобы истерично расплакаться, обняв себя за плечи, чтобы окончательно рухнуть в собственных глазах, он робко улыбается и смотрит на маму Кацуки. Как же Кац-чан на неё похож. — Не стоит, тётя, вы давно не виделись с… — он нервно сглатывает. Как ему его назвать? Кто он теперь? Кац-чан или всё же больше не Кац-чан? Но, к счастью, ему даже не дают время на размышления. — Нет-нет, милый, — улыбается Мицуки ему той улыбкой, которая предвещает большие неприятности, если он откажется, — для нас это будет отличной возможностью поговорить с Миной, а то мой сынок и слова толком ей сказать не даёт. Буду благодарна, если ты его задержишь. Кацуки цыкает недовольно, слегка хмурясь, но матери не грубит. И Изуку понимает, что иначе ему не сбежать. Кац-чан всего лишь доведёт его до дома. Это дело пяти минут. Можно и потерпеть. Можно ли? — Хорошо, тётя, — соглашается Изуку, поднимаясь из-за стола. Мина, вроде бы, тоже хочет ускользнуть вместе с ними. Ей неловко оставаться наедине с родителями Кацуки, но Мицуки не позволяет ей сбежать. Ведь у неё столько вопросов! Мидория чувствует спиной пристальный взгляд Бакуго, и у него мурашки бегут по телу. Он спешно обувается, всё так же стараясь находиться спиной к Кацуки. На улице холодно, и Изуку зябко обнимает свои плечи, стоит только спуститься с порога. Надо было взять кофту. Изуку на миг прикрывает глаза, медленно и глубоко вдыхает и уже собирается делать первый шаг по направлению к дому, как чувствует, что ему на плечи ложится тёплая, просто горячая ткань и его обволакивает резким запахом одеколона Бакуго. Мидория вздрагивает, робко оглядываясь на Кацуки. Тот лишь слегка щурится и тянет один уголок губ в какой-то глумливой улыбке. Мидория чувствует нервную дрожь в теле. Это не от холода, ему жарко. Жар обдаёт щёки, шею, нос, ладони, грудную клетку. — Веди, — приказной тон, не терпящий непослушания. Изуку нервно кивает, кутаясь в красную олимпийку, и стыдливо отводит взгляд. Ноги как ватные, совсем не ведут. Но он старается идти вперёд уверенным шагом, чувствуя за спиной присутствие Кацуки. Горло словно сдавливает, и оно пересыхает. Мидория нервно сглатывает, но понимает, что сейчас не сможет издать ни звука. В пальцах нервная дрожь, но он лишь сильнее кутается в чужую кофту. В одно мгновение он невероятно счастлив, но и также смертельно напуган. Потому что, когда придётся отдавать кофту Бакуго, ему будет больно. Нестерпимо больно и, возможно, он не сумеет сдержать слёзы. Бакуго идёт где-то позади, засунув руки в карманы и пристально рассматривая соседского мальчишку. Мидория знает, что непривлекателен. Он худ, можно даже сказать, что тощ, его волосы вьются и не хотят ложиться ровно, его лицо в веснушках, глаза слишком большие, а губы по-девчачьи пухлые. У него тонкие запястья и маленькие кисти рук. Он точно непривлекателен. Путь до дома впервые кажется настолько длинным. Сердце болезненно стучится о грудную клетку. Изуку нервно выдыхает, останавливаясь возле крыльца собственного дома. Он не хочет смотреть на Бакуго, не хочет никаких прощаний и пожеланий чего-то хорошего. Чего хорошего-то? И он до сих пор не решил, как будет к нему обращаться… — Чего встал? — жаром чужого дыхания обжигает ухо, и Мидория чувствует, что дрожит, а внизу живота разливается горячее, какое-то щекочущее ощущение и колени подгибаются. Его грубо толкают в спину. — Вперёд. Изуку чувствует, что тонет, уходит на глубину, где нет воздуха, а в глазах темнеет. И ни одной мысли. Ноги не слушаются, Изуку, слегка запинаясь, послушно поднимается по ступеням, открывает дверь ключом, разворачиваясь в пол-оборота, желая снять кофту и избавиться от Бакуго. Избавиться навсегда. — Деку, — Бакуго резко наклоняется, одной рукой опираясь на дверной косяк, другой держась за саму дверь, он склоняется, почти соприкасаясь своим лбом с его, — неужели не угостишь чаем? Изуку застывает статуей, не находя сил на вдох. Бакуго так близко, так мучительно близко, что ноги уже точно не держат. — Спасибо за приглашение, — довольно хмыкает Кацуки, вталкивая его в дом и закрывая за собой дверь. И Мидории становится очень страшно. Он с Бакуго наедине. В собственном доме. И он совершенно не знает, чего ожидать от этого Бакуго. Может ли он хотя бы раз позволить себе назвать его… — Качц-чан, — слабо срывается с непослушных губ.