Позволь мне...

Он не спал, не смог сомкнуть ночью глаз. Всё лежал на кровати и пялился в потолок. Сердце вообще дурное. То срывалось в галоп от непристойных мыслей, то мёртвым камнем оседало куда-то вниз, словно в бездну. Изуку был разбит. Разбит и опустошён окончательно. Он вроде бы был, но вроде уже и не он… Губы порой начинали покалывать и гореть от воспоминаний чувственных поцелуев. Мидория жмурился, чувствуя подкатывающие слёзы и всё никак не мог сосредоточиться ни на чём. Даже собственные мысли бежали куда-то прочь... Кац-чан жесток. Зачем он его целовал? Зачем оставил кофту? Как болезненное напоминание о себе… Мидория хотел бы освободиться от всего этого, но не смог даже снять с себя чужую одежду. Пальцы порой вцеплялись в собачку, гоняя её вверх-вниз по замку и вслушиваясь в резкий звук. Изуку был разбит. И зол! О, как он был зол мгновениями! Дурацкий Кац-чан всласть над ним поиздевался! Перевернул привычный мир сверху вниз, заставляя нервничать и переживать из-за того, чего уже точно не будет. Злость то вскипала в нём, то тухла под гнётом боли и отчаяния. Кожу на висках неприятно стягивало из-за высохших слёз. Глаза, наверное, у него красные. Мама точно обеспокоится. Но это не важно… Теперь внутри бушевало пламя. То возгоралось, то снова тухло. Это Кац-чан зажёг в нём это чувство, это он виноват! И… это так несправедливо. Как же хотелось вырвать сердце из груди, чтобы оно перестало биться. Чтобы не чувствовало, чтобы не волновалось… Как теперь забыть губы Кац-чана? Как теперь жить с этими воспоминаниями? Зачем Кац-чан так с ним обошёлся? Если хотел сделать больно, можно было выбрать и более гуманные способы. Опустил бы его словесно, унизил, указал на недостатки. Но ранить так больно… К утру у него слёз не было и даже если было бы желание, Изуку больше бы не смог плакать. К завтраку он так и не спустился. И, к счастью, Инко не стала его беспокоить. И что ей там наплёл Кацуки? Но это к лучшему. Потому что нестерпимо хотелось быть одному, отгородиться от всего мира, не открывать плотно задёрнутых штор и смотреть в чёрный потолок, чувствуя дыру в груди. И тихо ненавидеть Кац-чана. Хотелось отомстить, отыграться. Пальцы бессильно сжимали красную ткань на груди, тянули, зубы скрипели, и Мидория почти физически чувствовал, как же это хреново… Он влюбился в почти женатого человека! И, по сути, у них с Кац-чаном даже нет будущего. В обществе их странных отношений никто бы не принял, родители отвернулись бы от них, друзья тоже. А что, если бы и с работой возникли проблемы? Но хуже всего было от того, что он не был способен дать ему то, что могла дать Мина… Она женщина, она подарит ему детей, окружит заботой и уютом. Изуку всего лишь подросток с эмоциональными сбоями, с дурацким переходным возрастом и скачущим гормональным фоном. Сейчас он увлечён, влюблён, а дальше..? Мидория гнал эти паскудные мысли из головы, тихо ненавидел весь мир, Кацуки и Мину, за то, что она родилась женщиной. В его голове были настолько идиотские и нелогичные мысли, что Изуку путался в них, запинался, упирался лбом в стенку и бился в неё, пытаясь разбить свой лоб в кровь. Но мысли всё равно роились в его голове. Такие чужие и точно не его… Мидория ведь точно умнее всего этого. Или же нет? Но чувства продолжали брать верх, кружили его в каком-то диковатом танце. И вели на край пропасти. Хотелось вздохнуть свободно, без этого роя настырно жужжащих мыслей, без ядовитого чувства одиночества и потерянности. Изуку смотрел в потолок и даже кончиками пальцев чувствовал, что теряет нечто важное. А что… если бы Кацуки не поцеловал его? Если бы он не знал этого сладкого чувства? Был бы он доволен тогда? Что так и не узнал, не попробовал, не ощутил… Не ненавидел ли бы он тогда Кац-чана ещё сильнее? За то, что тот ничего не сделал бы? Выходило, что вне зависимости от того, что бы не произошло, Мидория продолжал бы точно так же страдать? Тогда что же лучше в этой ситуации? Изуку сел, разом ощущая усталость. Он не выспался, был нервно измотан, ощущал лёгкую растерянность и даже на мгновение потерялся, не узнав собственную комнату. Конечно, он ляжет поспать и проспит столько, сколько сможет, пока от сна его не начнёт тошнить, а сейчас ему необходимо было сделать одну вещь. То, что он так и не осмелился сделать вчера и за что периодически корил себя этой ночью. В этот раз Изуку имел твёрдое намерение. Но сперва себя необходимо привести в порядок. Он наспех умылся. Сперва хотел сделать что-нибудь с непослушными волосами, но передумал. Отражение у него было бледным, с залёгшими под глазами тёмными мешками и красными глазами. Видок так себе… Изуку, пробегая мимо кухни, спешно сказал матери, что он к соседям, и, пока Инко не успела хоть как-то среагировать, выскочил за дверь. Хорошо, что она его не видела. Оставались родители Кацуки, но с ними проблем возникнуть не должно. А что, если он сейчас с Миной? Мидория ведь не сможет при ней с ним поговорить… а вдруг Кац-чан даже слушать его не захочет? Сердце испуганно сжалось. Нужно развернуться и идти домой, наплевав на всё. Но ноги уже принесли его к нужной двери, а рука настойчиво, даже как-то нервно постучала. Изуку провёл языком по сухим губам, сглатывая. Ладони вспотели. Но отступать было поздно. Лучше не думать, иначе страх захватит его целиком. Действовать чисто на автомате, придерживаясь первоначального плана. А какой к чертям план? Ворваться в дом к Бакуго и… Дверь открылась, и на него взглянула светловолосая женщина. — О, Изуку, — её глаза вмиг сделались обеспокоенными, и тёплые женские ладони оказались на его лице, ощупывая, трогая и вертя голову в разные стороны. — Ты плохо выглядишь. Что-то болит? — Плохо спал, — Мидория даже не пытался высвободиться от манипуляций женщины, позволяя ей вертеть собой, как только вздумается. Ему было необходимо другое. — Кацуки нам вчера всё рассказал, — со знанием дела сказала Мицуки, — тебе купить какие-нибудь лекарства? Изуку нервно икнул, отрицательно мотнул головой и прежде, чем успел что-то спросить, на пороге дома появилась Ашидо. — Я уже гото… — она удивлённо уставилась на Мидорию, явно не ожидая его увидеть, потом её взгляд опустился ниже, на красную кофту, которую нервно сжимал в руках Изуку. И в глазах её сверкнуло что-то нехорошее, тёмное, заставившее его вздрогнуть. — Я-я вернуть, — неуверенно пробормотал Мидория, вытягивая кофту вперёд, словно щит. Расставаться с ней не хотелось, но она была единственным предлогом, чтобы увидеться с Кац-чаном. К тому же, как бы Изуку не отрывал её от сердца, от этой вещи необходимо было избавиться. — Он в своей комнате, — подскакала госпожа Бакуго и, взяв Мину под локоть, потащила за собой, — мы купим пирожные, так что не уходи. Будем быстро. Мидория кивнул, всё ещё ёжась под странным взглядом невесты Кац-чана. Неужели Кацуки рассказал ей о том, что было вчера? От этой мысли у него холодок пробежал по спине. Да быть не может... Изуку плохо помнил комнату Кац-чана, он иногда бывал в ней в детстве. Последний раз, кажется, в семь лет. От этого сердце пропустило удар, а пальцы сильнее вцепились в чужую кофту. Спешно разувшись, он двинулся по коридору в нужном направлении. Идя тихо, даже крадясь, стараясь быть незаметным. От кого ему прятаться? Нужная дверь нашлась быстро, а учащённое сердцебиение не хотело приходить в норму. Изуку замешкался. Он сперва хотел постучать и, дождавшись разрешения, только дождавшись его и никак иначе, войти. Он передумал, почти неслышно открывая дверь и вступая на чужую территорию. Комната была небольшой, светлой и обставлена так, какой Бакуго оставил её, будучи юношей. Такая же яркая, как и её обладатель. Кацуки нашёлся тут же, он лежал на кровати, на спине, одной рукой закрывая глаза, а второй сжимая какой-то смятый кусок бумаги. Изуку почувствовал себя неловко. Он только что вторгся в чужое личное пространство и увидел Кац-чана таким, каким ему не стоило его видеть. Слишком ранимым. До боли открытым. Так нельзя… Изуку скользнул взглядом по обнажённой груди. На Кацуки были только серые спортивные штаны и ничего больше. Мидория опасливо сделал шаг ближе, ещё один. Он просто оставит кофту и молча уйдёт. К чёрту все его желания и намерения. Он никогда не знал того, что действительно творится в душе у Кац-чана. — Мина, уйди, — как-то глухо отозвался Бакуго, когда Изуку уже был возле его кровати. Кофту он положил рядом и уже испуганно развернулся, собираясь уйти. Не стоит Кацуки знать, что он видел его таким. Секундная задержка, и его уже крепко хватают за запястье. Мидория замирает, не в силах ни пошевелиться, ни обернуться. Он слишком трусит встретиться взглядом с опасными глазами. — Что ты тут делаешь? — голос Кацуки слегка хриплый, низкий. Мидория нервно сглатывает, облизывает сухие губы. Чужие пальцы на собственном запястье прожигают до костей. — Я… я принёс кофту… — Я же сказал, что ты можешь ос… — Нет! — Изуку резко поворачивается, выдерживая тяжёлый взгляд. — Я не хочу помнить о том, что было вчера. А она будет напоминать, постоянно будет напоминать. Я ведь не смогу её даже выбросить! Бакуго лишь хмыкает и отпускает его, принимая сидячее положение. Он внимательно следит за незваным гостем. — Вернул. Всё? Или хотел что-то ещё? У Мидории ком в горле от интонации, с которой Кацуки всё это говорит. И глаза начинает щипать от непрошеных слёз. Он что, девица какая-то, чтобы ему тут истерики закатывать? Хочется сказать что «всё», но язык не поворачивается. Бакуго зол. Но на кого из них в действительности? Голос ломкий, непослушный и Мидория сам удивляется тому, как с его губ с лёгкостью слетает: — Как давно ты на меня запал, Кац-чан? Бакуго вздрагивает, удивлённо распахивая глаза, явно не ожидавший такого вопроса. С секунду между ними удивлённое молчание. — Хах, Деку, — Кацуки расслабленно выдыхает, делает глубокий вдох и заходится громким долгим смехом. И Изуку тушуется. С одной стороны он испытает облегчение, ведь Кац-чан сейчас искренен и спокоен, но с другой стороны… как ему воспринимать смех над собственными словами? — А ты неплох, — довольно скалится Бакуго. — Не ожидал от тебя. Мидория и сам не ожидал от себя. Но вопрос висит в воздухе и Изуку знает, что ему на него не ответят. Просто не ответят. Да и кому нужен этот ответ? Становится неловко. Мидория хочет уйти, а точнее — сбежать. И от самого себя в первую очередь. — Подойди, — приглашающе подманивает его Бакуго. Изуку лишь качает головой, выдыхая как-то болезненно. — Я только что видел твою невесту, — Мидория и сам до конца не понимает, как относится к Ашидо. — Мне кажется, что она знает о том, что было вчера. — А что было вчера? — спрашивает Бакуго, словно издеваясь над ним. Изуку краснеет, мнётся, ёрзает. Кац-чан совсем что ли дурак, если не понимает обычных вещей? — Я о том, что ты вчера изменял ей со мной, — голос блеющий и тихий, как у агнца перед жертвоприношением. — Пф, Деку, — Кацуки скалится, — это не измена. Мидория непонимающе смотрит ему в глаза. Как не измена? Они целовались, были так близки. Из-за этого Изуку чувствовал себя использованным. — Но мы… — Два раза поцеловались, и что с того? — Бакуго поднимается на ноги и Изуку трусливо отступает к двери. — К тому же Мина раньше была по девочкам. Мидория краснеет, устремляя глаза в пол и сцепляя руки в замок. Он понял, что имел в виду Кацуки, но это не снимает груза вины с его плеч. А ещё немного стыдно узнавать подобное о другом человеке. — Я первый и единственный мужчина в её жизни, — Кацуки приближается крадучись, словно хищный зверь. — До меня она особо не интересовалась парнями, да и я явно не то, что ей нужно по жизни. У неё были свои причины, чтобы завязать с прошлым. Мы с ней довольно крепко связаны. Но она бы точно не посчитала бы изменой даже секс между нами, если бы знала, что я на тебя запал. Изуку краснеет, отступая к двери. Секс? Что? С Кац-чаном? Нет-нет-нет! Изуку даже думать об этом не может. — Я не смогу быть с тобой, — Кацуки ловит его запястья, крепко сжимая, почти до боли, и склоняется, чтобы их глаза были на одном уровне. — Я не хотел, чтобы кто-то знал раньше времени. Мина беременна. Мидория удивлённо открывает рот, но тут же закрывает его, громко стукая зубами. Уже беременна? Так быстро… Поэтому свадьба? Поэтому Кацуки не бросит её? Изуку словно всегда знал, что Кац-чан от своего ребёнка точно не откажется, даже если ради него многим придётся пожертвовать. И сейчас он чувствует себя настолько глупо. Действительно, как главная героиня дурацкой мыльной оперы. Придя сюда к Кацуки, на что он в действительности надеялся? — Я поцелую тебя ещё раз, так уж и быть. Раз уж ты осмелился сам явиться ко мне, — ухмыляется Кацуки, проводя большим пальцем по его губам, очерчивая их. Изуку жмурится прежде, чем ощущает горячее дыхание на своих губах, прежде, чем Кацуки захватывает его в такой горячий и болезненный поцелуй. И тихо стонет в рот Бакуго, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Так и горько, и сладко одновременно. Изуку скользит дрожащими пальцами по обнажённой груди, чувствуя кончиками пальцев, какой Кацуки горячий, просто взрывной. Когда Бакуго женится, Изуку не сможет позволить себе не то что поцелуи с Кац-чаном, случайные прикосновения. Потому что Кац-чан больше не будет ему принадлежать, он целиком и полностью станет поглощён своей семьёй. Но поцелуй Кацуки такой сладостный, что сердце в груди сжимается от боли. И Мина, и свадьба меркнут перед главной новостью. У Кац-чана будет ребёнок. И это невероятно волнует Мидорию. И это кажется самым важным во вселенной. Теперь Мина не так ужасна в его глазах, она прекрасна, потому что может родить продолжение Кац-чана. Каким будет его ребёнок? Девочка или мальчик? Изуку понимает, что с Кацуки придётся попрощаться. Навсегда. И когда они разрывают поцелуй, Мидория отступает шаг назад, всё ещё чувствуя слёзы на щеках и покалывание на губах. Он смотрит своими большими глазами на Бакуго, пытаясь запомнить его таким. Хотя бы запомнить. Первое время придётся мучиться такими болезненными воспоминаниями. Ему бы уйти, но… — У меня есть просьба, — тихо говорит Мидория, нервно дёргая пальцами. — Пожалуйста, позволь мне коснуться твоих волос… Просьбу глупее не придумаешь. Но ведь когда он был маленьким, Бакуго позволял ему это, и Изуку хочет вновь ощутить, какими они будут в этот раз. Бакуго молчит с минуту, а затем послушно опускается на кровать и склоняет голову. Позволяет. Изуку неспешно подходит ближе, смущённо мнётся, протягивает руки и всё же касается светлых прядей. — Они такие мягкие, Кац-чан, — горло перехватывает от старой фразы. Они и вправду совсем нисколько не изменились. Изуку прикусывает нижнюю губу. Волосы Кацуки только на вид колючие и жёсткие, на самом деле, они мягкие. Как и сам Кац-чан. Этого достаточно. Сейчас лучше уйти. Прямо сейчас. Чтобы не было лишних поцелуев, чтобы не было ещё больше откровений. Мидория уходит молча, а Бакуго так и не поднимает головы. Изуку не видит выражение его лица и это радует его. Он бы не стерпел, если бы увидел сожаление. Выходя из комнаты Кац-чана, он набирает сообщение Урараке. Он пойдёт с ней на свидание. Не потому что хочет забыть Бакуго или заменить его. Нет. Изуку должен пытаться жить без Кацуки дальше. Теперь Кац-чан точно больше не его Кац-чан. Мидория спешно обувается и успевает улизнуть, пока женщины не вернулись из магазина. Возвращаясь домой, он чувствует боль и пустоту в груди. Мир серый и тусклый. Урарака довольно быстро отвечает на сообщение, уже пытаясь определить место их свидания. Немного тошно, но Очако хорошая и просто провести с ней время будет приятно. Возможно ли, что он влюбится в неё в будущем? Они всего лишь школьники и их отношения не могут быть серьёзными. По крайней мере пока. Мидория не хочет загадывать вперёд. Но сердце ещё долго будет отдавать болью в бесплодных попытках забыть Кац-чана. И теперь он точно определился с тем, как впредь будет обращаться к Кацуки. Бакуго-сан.