Запутавшийся

       «Уже оба сонные — сегодня столько всего произошло, попробуй не измотаться… Сейчас просто хочется спать…»       Да ни черта подобного не было. Это я должен просто прочитать психологу. Потому что мисс Джойс и правда не стоит об этом знать.       Мне сразу показалось странным, когда Юнги несколько раз за пьянку бегал в туалет и совершенно не пил алкоголь, ссылаясь на какие-то таблетки. Да и вообще, он выглядел не слишком радостно, узнав, что мы останемся отмечать. На протяжении всего вечера у него неоднократно появлялось выражение лица вроде «Только не говорите мне, что снова…» А потом Юнги опять находил повод выйти из комнаты.       Один раз, уже почти под конец импровизированного праздника, я вышел вместе с ним. Поймав плечо Юнги, я резко развернул его лицом к себе.       — Объясни мне, какого чёрта здесь происходит? Какого твоя задница всё время норовит выскочить из-за стола?       — Какого чёрта, значит? — Юнги сощурил глаза и толкнул меня в стену. — Да я просто уже не могу! Ещё и этот твой апельсиновый запах… Блять, я бы с радостью не выходил из дома эдак с недельку. Догадаешься, почему, или подсказать?       Я опустил глаза. Неловко.       — Так что хватит с меня всякого «Давай не будем спешить». Сегодня. Слышишь меня? Сегодня. И да, с твоего позволения, я пойду и снова выпью эту идиотскую таблетку.       Он отпустил моё плечо и пошёл, оставляя меня одного, весьма смущённого, в коридоре, прислонённого спиной к стене.       — А, и ещё. Таблетки у меня заканчиваются, а это значит, что-либо мы скоро идём домой, либо чаем с мятой будет нести по всей комнате, а по дороге будет пялиться каждый второй мимокрокодил.       Он ушёл, а я кое-как ввалился обратно в комнату. Кажется, ему тяжеловато. Я как-то и не подумал, что могут быть действительно неприятные проблемы, кроме того, связанные со мной. Нужно извиниться. Когда Юнги вернулся и снова упал на диван рядом со мной, я незаметно ткнул его в руку и шепнул:       — Прости.       — Да ладно тебе.       И мы выпили по глотку из стаканов, будто ничего не было. И даже плевать, что это всего лишь яблочный сок.

***

      Пока мы шли, запах Юнги и правда усилился, мне даже стало дурно от того, насколько он приятный. Идёшь, а тебя накрывает и шатает, как под наркотиками. Да и он не слишком уверено идёт. У него во рту не было ни капли алкоголя, у меня всего пара-тройка бокалов шампанского, а идём мы так, будто беспробудно бухаем водкой и чистым спиртом вот уже третьи сутки подряд. Сейчас главное — не сорваться и хотя бы добраться домой.       Крышу сносит, и меня всё тянет шептать Юнги в ухо горы грязных фантазий, начинающихся с «А может…», и меня заводит, как он тихонечко воет, а потом, сжав кулаки, как можно крепче в его состоянии говорит: «Домой». Шаг вперёд, два назад, но мы всё же каким-то образом продвигаемся к серому зданию, в котором находится квартира Юнги.       Металлические стены лифта аккуратно сдвигаются и закрывают нас двоих от всего мира в пустой кабине. С секунду мы смотрим друг на друга.       — Ты же понимаешь, что здесь камеры?       — Да плевать.       Один рывок навстречу — и пальцы запутались в волосах друг друга, губы соединились в неистовом и жарком поцелуе. Двери лифта открылись, Юнги, на секунду разъединив контакт, повернул ключ в замке, мы ввалились в квартиру. Его поцелуи, едва касающиеся разгорячённой кожи, словно лёгкое дуновение летнего ветерка, стали постепенно опускаться к шее, к ключицам, моя голова откинулась назад от наслаждения, предоставляя ему свободу в действиях; мы едва дошли до спальни.       Юнги потянулся к низу моей кофты и медленно, специально мучая нас обоих и намеренно нежно ведя пальцами по моему телу, снял её. Её швырнули куда-то в сторону шкафа. Брюки Юнги скоро составили компанию кофте, туда же отправились мои джинсы, бельё и его клетчатая рубашка…       — Блять, Чимин.       Совсем в его ухе раздалось тихое, чуть стонущее: «Что, сладкий?»        Юнги немного отвернул голову от меня.       — Шрамы.       Вчера сняли бинты, но шрамы ещё недостаточно крепко зажили. Любое напряжение в руках — и они разойдутся, и снова в больницу с госпитализацией. Нет слов, один мат лезет.       — Чшш, тихо ты, — его сводящее с ума касание к щеке дало мне остыть. — Давай просто аккуратнее, сможешь? Знаешь, типа без сломанных кроватей и разбитых ваз с тумбочки.       — Ради тебя постараюсь.       Языки переплетаются, всё очень нежно, невероятно аккуратно. Я наклоняюсь в его сторону, чтобы он лёг назад, на подушки, и предоставил мне больше свободы и власти над ним. Юнги не против — он ждёт, он хочет, хочет всего, сразу и в большом количестве. Как я могу отказать этому чуду с мятной чёлкой?       Я поднял его руки над его головой и прижал правой рукой, выгнув запястья, чтобы он не смог напрячь свои предплечья. Левая рука мягко прошлась по торсу Юнги, изучая тело и касаясь сосков, пресса, талии… Я хочу официально быть исследователем его изгибов, проводя практические занятия каждый день. Юнги не поёт и никогда не пел, но он рычит и стонет, грубовато, но так красиво и сладко, что я сам прямо сейчас растекаюсь и плавлюсь. Его тёмные утягивающие глаза давно помутнели от желаний. Юнги, мы тонем друг в друге, ты это знаешь?..       Я ввёл палец в кольцо мышц внизу. Он резко подался грудью вперёд и издал звук из серии животных, спрятанных внутри каждого человека и иногда просыпающихся, в особо яркие и откровенные моменты.       — Тсс, тихо… — я припал к сладким и мягким губам.       Он злой, он хочет больше… Я начинаю двигать сначала одним пальцем, потом двумя, аккуратно растягивая его. Поцелуи опустились к шее, ключицам, соскам… По пути влажной дорожки красными розами расцвели засосы. Юнги изгибается, вьётся почти от каждого прикосновения, но моя правая рука всё ещё уверенно выворачивает запястья, чтобы швы остались целыми. Его обычно прохладная кожа нагрелась так, будто он бредит в ужасной горячке. Я просто мучаю тебя, и какая-то часть меня очень сочувствует тебе и сожалеет. Ну, а большая часть продолжает наслаждаться звуками, срывающимися с твоих влажных губ. Я буду счастлив вот так слушать тебя каждую ночь. А может даже и не только по ночам.       — Чимин… пожалуйста…       Я оставил оцелованный живот и продвинулся к его уху. Задевая мочку губами, я прошептал, так, что Юнги вздрогнул от возбуждения:       — Что «пожалуйста»?       Я хочу, чтобы ты сказал, хочу, чтобы это было произнесено тобой, хочу услышать, как в этих словах звучит твой голос…       — Чимин, ты меня понял. Пожалуйста, не заставляй меня ждать…       Я посмотрел в глаза Юнги и ухмыльнулся, грязно и пошло. Мне не нужно повторять дважды. Я просто мягко раздвинул его ноги и резко вошёл до середины, так, что у него проступили слёзы, а голос перешёл на хриплый крик. Юнги был очень влажным, его мышцы сжали мой член, его голос взбудоражил все мои нервные окончания до самых кончиков пальцев, и по всему телу прошлись электрические разряды. От такой бури в одну секунду я чуть не кончил сразу. Ты хотел резче, да?       Ладно, в отношении Юнги это было немного… слишком. Я принялся зацеловывать его везде, где мог в это время: в нос, в лоб, в щёки, шею, ключицы. Поцелуи окутали его тело лёгкими касаниями, словно бабочки касались его кожи своими крыльями. Затем поцелуи продвинулись к губам, чтобы больше не было слишком ярких и громких криков, которые могут разбудить соседей; я начал потихоньку набирать темп. Сначала я почувствовал в губах Юнги ещё пару вскриков от боли, тише, чем первый, а потом они сменились постанываниями, уже от наслаждения.       И я, наконец, нашёл в нём нужную точку. Юнги, задыхаясь, резко и судорожно сделал глубокий вдох, изогнувшись вперёд и чуть не вырвавшись из замка рук; по нашим организмам одновременно прошёл яркий взрыв, импульс, окончательно унёсший всё внутреннее содержание головы куда-то в небытие ночного неба. Левая рука опустилась на его член, и мы стали работать вместе в едином ритме, будто одно живое существо. Двигаясь друг другу навстречу не столько телами, сколько внутренне, чувствуя, что теперь мы едины во всех отношениях, мы стали одним целым, нам больше уже нельзя по отдельности.       Будучи уже на эмоциональном и физическом пике, в моём туманном мозге промелькнуло, что эта сахарная кожа, несмотря на разнообразие красных пятен по всему телу, выглядит слишком невинно. Я кинулся к плечу Юнги и прокусил её, бархатную, как я и думал, тонкую, как шёлковая ткань. Теперь это моя метка. Теперь ты неопровержимо мой, целиком и полностью принадлежишь мне. Вот моё неоспоримое доказательство.       Я слишком увлёкся этой мыслью, которая дала мне последний толчок, и я разрядился в него, выйдя за, как чувствовалось, пару минут до сцепки. Последний и самый сладкий стон, который украсил минуты в довершение этого вечера. Он кончил сразу следом мне в руку, которую я вытер о первое попавшееся полотенце с тумбочки. Наконец, я расцепил замок над головой Юнги и сразу же попытался рассмотреть, всё ли в порядке.       Пока я был отвлечён, он нашёл нужный момент. Я почувствовал, что на ключице Юнги оставил метку. Теперь мы оба помечены друг другом. Теперь вдвоём так долго, как сможем, и, скорее всего, навсегда.       — Всё в порядке? — я спросил так, на всякий случай, чтобы быть точно уверенным.       — Даже лучше, чем могло бы быть, — голос Юнги, немного осипший и усталый, но невероятно счастливый, словно музыка, коснулся моих ушей.       Юнги лёг на бок, я опустился на подушку прямо перед ним, смотря прямо в шоколадные глаза.       — Чимин-а, ты же понимаешь, что теперь я могу забеременеть?       — Юнги, — я придвинулся ещё ближе, чтобы кончики носов соприкасались, и перешёл на шёпот, — я буду только счастлив, если это случится.       Юнги закрыл глаза и припал к моим губам.       — Я тебя люблю.       — И я. Безумно.