От себя не скрыться, от судьбы не убежать.

«Безродная» — это слово заиграло для меня новыми, ядовитыми красками. Раньше оно лишь кололо мою человеческую гордость. Теперь же я и вправду не знала ничего о своем роде. Ничего. В висках пульсировало, будто в них били молотом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо слышно по всему Ривенделлу. Во рту стоял привкус железа и лжи. Нет, я не злилась. Я была пуста. Вся моя жизнь — иллюзия? Кто я? Я украдкой взглянула на женщину, что вырастила меня. На ту, кого звала матерью. На ту, чьи черты я искала в своём отражении. Если она не моя мать… то кто же тогда я? — Исилиэль? — её голос дрожал, а в глазах стояла такая боль, что я инстинктивно отпрянула. — Я не знаю, с чего начать… Но этот разговор должен был пройти иначе. — Его вообще не должно было быть, верно? — прошептала я, с трудом проглатывая ком в горле. Маленький синий камень — безделушка, подаренная чудаковатым волшебником, — лежал у меня на ладони. Я сжимала его так, что острые края впивались в кожу. — Ты носила его двенадцать лет, — голос Аетэль выдавал её содрогание. — Но так ни разу и не спросила, от чего он тебя защищает. Я подняла на неё взгляд. Она сидела у камина, её лицо пряталось в тенях, но я видела, как её пальцы судорожно сжимают рукава платья, прикрывая старые шрамы от ожогов. — Расскажи мне о них, — мой собственный голос прозвучал чужим и хриплым. — О моих настоящих родителях. Повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Аетэль медленно поднялась и подошла к старому сундуку. Открыла его с тихим скрипом. — Твою мать звали Лираэль, — она развернула кусок тёмного бархата. В её ладони лежал потускневший серебряный медальон с миниатюрным портретом. — Моя сестра. Я застыла, не в силах оторвать взгляд от изображения женщины. У неё были мои волосы, мой нос, мои скулы… но её улыбка была печальной, а взгляд — уставшим. — Твоего отца звали Каэлдор, — она достала другой свёрток, на этот раз из чёрного шёлка. — Он был из рода, что давно забыл свет. Аетэль говорила тихо, будто опасалась, что сами стены могут её выдать. — Тёмный нуменорец, — прошептала я, и слова прозвучали как приговор. — Но не такой, каким его рисуют эльфы в своих сказках, — голос её окреп, в нём послышалась давняя обида. Она развернула шёлк. Кинжал. Лезвие — чёрное, словно выкованное из ночного неба. Рукоять — обвитая серебряной змеёй, кусающей собственный хвост. — Это его клинок. Всё, что от него осталось. Я непроизвольно протянула руку, но Аетэль резко отдернула кинжал. — Не трогай его. Даже сейчас… он помнит прикосновение хозяина. — Что с ним случилось? — выдохнула я. Пламя в камине дёрнулось и затрещало, будто испугавшись вопроса. — Они любили друг друга, — Аетэль говорила медленно, с усилием, будто каждое слово обжигало ей губы. — Лираэль… моя сестра. Он боролся. Но тьма внутри него была сильнее. Однажды ночью… что-то пошло не так… Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. — Они умерли? Аетэль лишь кивнула, и по её щеке скатилась слеза. — А я? Она посмотрела на меня, и в её глазах читалось то, от чего мне стало не по себе. Боль. Вина. Ужасающий страх. — Я нашла тебя в пепле. Совсем крошку. Ты выжила. Но что-то… в тебе проснулось. — Почему вы не сказали мне раньше? — голос мой сорвался на шёпот. — Мы боялись. Элронд согласился приютить нас лишь при одном условии: твоя сила должна быть под контролем, — её взгляд скользнул на амулет. — Он сказал, что когда придёт время… он сам тебе всё расскажет. В комнате повисла гробовая тишина. За окном беззаботно пели птицы, будто в мире ничего не изменилось.

***

Эсгарот. Дождь. В памяти всплывали обрывки: крики, дым, чей-то голос, звавший меня из самой глубины тьмы… — Тебе было десять лет, — Аетэль сжала кулаки, её суставы побелели. — Ты заснула, а потом… всё загорелось. Это был не обычный огонь. Он пожирал даже камень. Я увидела, как дрожат её руки. — Мы бежали. Три дня без остановки. Ты не плакала. Только смотрела в темноту широко раскрытыми глазами, словно… ждала, что кто-то откликнется. Гэндальф. Мы встретили его случайно на самой границе Лихолесья. — Он дал тебе этот амулет, — Аетэль коснулась синего камня на моей ладони. — Сказал: «Он защитит её. И… других». Я сжала кулак. — Кто я? — Ты моя дочь! — в её голосе впервые прозвучала стойкость и настоящая страсть. — Та, кого я растила, любила, защищала все эти годы! Всё, что осталось от Лираэль… Она потянулась ко мне, но я отшатнулась. Её слова тонули в нарастающем гуле у меня в голове. Правда. Та самая, которую я так жаждала узнать, теперь жгла изнутри больнее любого пламени. Я разжала пальцы. Амулет с глухим стуком упал на пол. Инстинктивно мне захотелось сбежать, не оглядываясь. Прочь. Прочь ото лжи, от жалости, от этого проклятого камня. Впервые за двенадцать лет я была свободна. И это было страшнее любого плена.

***

В кабинете царил запах старых книг, Гэндальф, выпуская кольцо дыма из трубки, внимательно наблюдал за тем как садиться солнце. Совет окончен. Решение принято и это тяжелое бремя возложенное на хоббита тяготило мысли Митрандира. Пламя в очаге потрескивало лениво, будто не решалось заговорить первым. — Они уходят на верную гибель. Девять против всех сил Тени. Мы только что послали их на смерть, и ты прекрасно это знаешь. Элронд молчал, его лицо — непроницаемая маска. Но в глазах — тяжесть этого знания. — И всё равно… кажется, что мы опоздали. Элронд медленно опустился в кресло. Он не был зол. Он был… уставшим. — Мы отправили их слишком поздно. Или слишком рано. Но не тогда, когда надо. — У нас не было «тогда, когда надо», — Гэндальф выдохнул. — Тьма не ждёт. Она тянет нити даже в тишине. Пауза. — А одна из этих нитей сейчас здесь. И, кажется, ищет, в какую сторону двигаться. Элронд поднял глаза. Не удивлённо. Знающе. — Исилиэль. — Её не было на Совете. Но она узнает его итог. И, боюсь, уже чувствует куда больше, чем мы думали. — Она не должна идти с Братством, — сказал Элронд твёрдо. — Не потому, что слаба. А потому что Саурон чует таких, как она, даже сквозь стены. Если он позовёт — она может не устоять. Гэндальф долго молчал. Когда заговорил — тише: — А если она уже слышит? Не его зов. А зов дороги? Она привязалась к хоббитам. И к тишине — не той, что в залах. А той, что среди простых шагов. Элронд сжал руки на подлокотниках. — И ты хочешь, чтобы я позволил ей идти рядом с кольценосцем? С тем, кто несёт источник Тьмы, к которому она может… может откликнуться. — Я ничего не прошу, — мягко ответил Гэндальф. — Я просто знаю: её глава в Ривенделле закончена. Она не останется. Не теперь. И мы оба это знаем. — Она не знает, кто она. — Она ищет. И, может быть, именно путь рядом с Братством поможет ей стать не тем, чего мы боимся… а тем, кем она могла бы быть. Он затушил трубку. — Я ведь тоже её подвёл. Я дал ей амулет, когда она была ребёнком, и не дал ей слов, когда она стала взрослой. Мы не дали ни понимания, ни выбора. Мы просто заперли её силу, как дикого зверя — в надежде, что клетка выдержит. Элронд не ответил сразу. Только посмотрел на огонь. — Когда выпускаешь зверя из клетки… не знаешь, будет ли он благодарен. Или разорвёт первого, кто встанет ближе. — Возможно. Но разве она не имеет права сделать этот выбор сама? — Ты говоришь как человек. — А ты — как тот, кто хочет спасти всех, включая её. Но, Элронд… Иногда спасение — это не клетка. А путь, где тебя не держат, даже если боятся. Элронд отвёл взгляд. — Я просто не хочу, чтобы она сгорела. И чтобы с ней — сгорели остальные. Гэндальф кивнул. — Я знаю. Но если не дать искре выйти из тьмы… она всё равно вспыхнет. Только — в одиночестве.

***

*** Я не помню, как оказалась здесь. Ноги сами несли меня прочь — прочь от её глаз, от её руки, от её «ты моя дочь», которое теперь казалось чем-то жалким, нелепым. Ложью. Или попыткой удержать, когда всё уже давно разрушено. Деревья шептали над головой, но я не слышала слов. Мир был глух. Я — тоже. Шла, пока не кончился воздух. Пока не заныло в груди. Пока не перестало быть больно — и стало просто пусто. Я опустилась на колени у корней дерева — не из слабости. Из бессилия. Пальцы дрожали. Я вцепилась ими в мох, будто могла за него зацепиться. Словно земля могла удержать то, что разваливалось внутри меня. Плечи вздрагивали от дыхания. Грудь будто сжалась обручем. Я не могла вдохнуть. Я больше не знала, кто я. А хуже — не знала, кем была всё это время. Всё, что я считала собой — пепел. Имя. Род. Дом. Семья. Я…Плод попытки противостоять Тьме — и её победа. Я — выжила. Но это не подвиг. Это приговор. Почему я? Почему не они? Я — не наследие. Я — память о том, что всё сгорело. Меня растили как хрупкую, но гордую. Я старалась быть умной, самодостаточной, быстрой. Я пыталась стать сильной. Но внутри всегда было чувство — будто кто-то наблюдает изнутри. Тот, кого заперли. Я заперта в самой себе. Амулет — не оберег. Он был ключом. Замком. Клеткой. И теперь, когда я его сбросила — впервые стало по-настоящему страшно. Я хотела свободы. А получила бездну. В ней нет ни «кто я», ни «куда». Я — безродная. И не потому, что у меня нет родословной. А потому, что даже кровь, что течёт во мне — чужая, пугающая, запретная. Я не виню Аетэль. Она любила меня. Я верю. Но…я больше не та Исилиэль. Я её потеряла. Я потеряла всех, кого любила. Слёзы катились по щекам — сначала медленно, потом всё чаще. Я не утирала их. Пусть текут. Пусть смоют лицо той, кем я больше не являюсь. Если бы кто-то позвал меня сейчас по имени, я бы не откликнулась. Потому что не знаю — существует ли она теперь. И тут я услышала шаги. Тихие. Осторожные. Но узнаваемые. Я не обернулась. Не сдвинулась. Он замер где-то за спиной. Потом — шаг ближе. Голос прозвучал низко, глухо, как будто и он боялся, что нарушит слишком многое. — Ты здесь… Я…Я искал. Я молчала. Он медлил. — Я хотел… извиниться. Тогда. Когда назвал тебя… Он не договорил. Не нужно было. — «Безродной», — я закончила за него. Голос сорвался. Хрип. Усталость. Я не повернулась. — Я не должен был так говорить, — продолжил он. — Это было глупо. Во мне… иногда… — он запнулся, — во мне просыпается… отпечаток отца. Особенно когда я сомневаюсь. Тишина. — А ты… ты для меня сплошное противоречие. Загадка. Я усмехнулась. Горько. Он продолжил, не дожидаясь ответа: — Я чувствую, что есть в тебе что-то… опасное. Не зло. Нет. Но что-то непонятное. И сильное. И я… Он выдохнул: — Я не думал, что мои слова…что это так тебя сломает. И вот тогда я развернулась. Я посмотрела на него. В лицо. Прямо. И рассмеялась. Громко. Почти безумно. — О, принц… — Я всхлипнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ты правда думаешь, что это ты меня сломал? Он замер. Я сделала шаг к нему. Словно пронзая воздух между нами. — Ты думаешь, твоё «безродная» — рана? Ты думаешь, это ты меня загнал в лес? Я усмехнулась — и в этой усмешке дрожали слёзы. — Ты просто сказал то, что я всегда чувствовала. Только теперь… теперь это стало правдой. Я выдохнула. — Я действительно без рода. Без отца. Без матери. Всё, что я знала — оказалось ложью. Я вздохнула глубже. Голос дрожал, но я говорила: — Но не смей даже думать, что это твоя победа. *** Он не знал, что сказать. Голос Исилиэль, полный истеричного смеха и боли, уже стих. Но звук её слов всё ещё стоял в воздухе, как гарь после пожара. «Я действительно без рода. Без отца. Без матери. Всё, что я знала — оказалось ложью.» Леголас стоял перед ней, не защищаясь. Не споря. И, наверное, впервые — не думая, что должен что-то говорить. Она отвернулась и села. Закрылась в себе. Сгорбилась, как будто сама себя хотела укрыть. От мира. От него. От всего. Он сделал несколько шагов. Подошёл ближе. Присел рядом. Не слишком близко. Чтобы не спугнуть. Она выглядела… иначе. Не как та, что язвила в каждую их встречу, особенно в первую. В этом же лесу. Не как та, что бросала взгляды, колючие, как терновник на ужине. Сейчас перед ним сидела девушка, которая больше не знала, в каком направлении — не путь, а хоть что-то. Её руки сжались в мох. Костяшки побелели. Она будто впивалась в землю — как зверёк, загнанный в угол, который не хочет нападать, а просто боится исчезнуть. Он видел, как дрожат её плечи. Как грудь едва двигается при каждом вдохе. Как сбито надрывистое дыхание. Как по щеке всё ещё скатываются редкие слёзы, будто она устала плакать. Как раненая лань, отбившаяся от стада. Потерявшая мать. И уже понимающая, что никого не осталось. Он знал этот взгляд. Смотрел в него в отражении — в те ночи, когда думал о матери, о короле, который был ему отцом, но никогда не был близким. Он не коснулся её. Не сейчас. Только сидел рядом. Смотрел. просто был с ней. Прошло несколько долгих минут. И тут Леголас услышал звук. Сначала лёгкий, будто хруст. Потом второй. Третий. Он встал одним движением, заслонив Исилиэль собой, пальцы скользнули к колчану без единой мысли. Инстинкт. Привычка. Боевая ясность. Из теней выскользнули силуэты. Низкие, уродливые. Они приближались осторожно, но слишком близко. Слишком уверенно. Орки. Но они не кинулись. Не достали оружия. Они остановились. Он не дал им и шанса заговорить. Стрела — первая. В горло. Без звука. Вторая — в сердце другому. Третий успел рвануться в бег — но не дальше двух шагов. Он двигался бесшумно. Как тень. Тело — гибкое, натянутое, точное. Остался один. Тот, кто всё-таки произнёс — уже умирая: — Dûmpad lûg-ob… Zaugûr-shi... («Своя метка... огонь наш… спящий…») Слова сорвались, как рвущийся шепот. Леголас напрягся. Он сжал зубы. Не понял слов. Но почувствовал… страх. Страх — от них. Он обернулся на Исилиэль. Её глаза — горели. Не ярко. Не адом. Но где-то глубоко внутри зрачков… что-то вспыхнуло. Огонь. Не как магия. Как отклик. Она смотрела в сторону орков. Не в ужасе — а как будто пыталась понять, почему они остановились. Он ничего не сказал. Просто осторожно дотронулся до её плеча. Не давя. Просто — чтобы она вернулась из той тьмы, куда сейчас уходил её взгляд. — Всё, — прошептал он. — Они мертвы. Она кивнула, всё ещё молча. Он не задавал вопросов. Они пошли обратно, не торопясь. Молча. Он чуть впереди. Она — следом. Ривенделл встречал их рассветом. Лёгким, как первый вдох после долгого сна. Капли росы блестели на траве. Воздух пах чисто — как будто ночь ничего не забрала. Солнечный свет скользнул по её волосам. И он заметил, как в этом свете она не казалась опасной. Она казалась живой. Израненной — но не сломанной. Той, кто всё ещё идёт. У входа на террасу они почти столкнулись с Арвен и Арагорном. Никто ничего не сказал. Только взгляды. Немного удивления. Немного понимания. Когда они остались снова вдвоём, он остановился. — Ты ведь не знаешь про решение на совете? Братство уходит завтра на рассвете, — тихо сказал он. Она повернула голову. Он продолжил: — Девять. Фродо, Сэм, Мерри, Пиппин. Гимли. Боромир. Я. Арагорн… И Гэндальф. Тишина. Она кивнула. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Он посмотрел на неё. И сказал — не голосом принца, не как воин. А просто — как Леголас. — Пусть они не были тебе родными. Но они вырастили тебя. И я вижу, что они вложили в это свою любовь. Пауза. Тёплая. Ровная. — А мой отец… он по крови мой. Но никогда не был отцом. Только королём. Она ничего не ответила. Но впервые — её плечи не были прижаты к ушам. Спина — не была сжата в комок. Она просто… шла рядом.