Нарколепсия

      Пару недель спустя       Возможно он не до конца доработал и музыка ещё сыровата? Или может своей неуместной стилистикой мимо цели пролетел? Но вот приносить строчки, набросанные на белое бумажное побережье под сокрушительным шквалом эмоций — точно было лишним.       Функционирующий на износ последние минут пять разум всеми силами пытается подобрать более точную причину, которая объяснит сложившуюся в этих стенах ситуацию. Потому что в одночасье настигшее Сокджина, всегда готового вставить свои пять копеек, немое проклятье ставит всякие размышления Мина в глухой тупик.       Развернувшаяся в звукоизолированной студии тишина, близкая к абсолютной, с удвоенной тяжестью давит на привыкшие к постоянному фоновому шуму уши, в противовес, насыщая громкостью объёмный звук переливающейся внутри крови. С ума сводит стремительно.       Ким прослушал созданную Юнги мелодию, не проронив ни слова, ни краткого подобия звука, и после так же отчаянным партизаном продолжил молча буравить звукозаписывающее оборудование расфокусированными объективами. Затянувшаяся неловкость подбивает остроконечные колья к многослойной диванной набивке, отчего начавшиеся на ней нервные ёрзания отлепляются противно скрипучей кожей. Напряжение тянет тетиву на себя.       — Юнги, — он дёргается, как от вонзившейся под кожу иголки: резко и рефлекторно, но лицо сохраняет невозмутимым, — ты точно уверен, что хочешь этим поделиться? — у мужчины взгляд серьёзный, но приправленный дружеским беспокойством. — Знаешь, ты ведь не из тех, кто своими чувствами делится с общественностью, а тут так… сокровенно. Не столько в тексте, сколько в самой музыке. Чёрт, и почему ты до сих пор умудряешься меня так поражать?       — То есть тебе нравится?       — Нравится?! — Сокджин произносит это так, будто его честь глубоко задета и несправедливо оскорблена. — Юнги, да я покорён этим звучанием! Мне уже не терпится скорей поработать над этим, — взлетевший энтузиазм старшего настойчиво стучится в потолок, претендуя на высоту бескрайнего неба. Комната скругляет свои прямые углы, преобразовываясь в сплошной энергетический шар, в ядре которого заведует не на шутку воодушевлённый Ким Сокджин.       Массивный булыжник скатывается с крутого душевного склона, принося с образовавшимся облегчением и приятную, воздушную негу. Вздохи на порядок глубже, спектр окружающих оттенков насыщенней, улыбка, вырвавшаяся из перманентного пленения на свободу — стократ ярче.       Между ними давний уговор на предельную честность во всём, что касается музыки, и похвала старшего ложится тягучим мёдом, где надо заполняя и запаивая раскинувшиеся тонкими ветками кровоточащие трещины, подаренные вломными ударами молотка неуверенности. Одна, две, три — и вот эффект уже ощутимый.       — Мне, — продолжает Ким, — конечно, чрезвычайно любопытно выведать, при каких обстоятельствах это написано, и что конкретно тебя надоумило, но что-то мне настойчиво подсказывает, что знать об этом совсем не стоит.       Находящиеся под высокоградусным накалом свежеобнажённые бёдра болезненно обжигаются размашистыми ладонями, щедро облитыми жидким азотом и приникшими к пылающей коже намертво. Внутри затяжное завывание степного волка, вырывающееся на свет зажёванной плёнкой со щенячьим скулежом. На налившихся губах, вдоволь измученных от продолжающихся вновь и вновь неупругих столкновений, горит толчённый красный перец в пряном, липком сиропе. У Хосока личная интенция — обуздать в крови психотропный коктейль, не потеряв поджарившийся на костре рассудок.       Чон ощущает себя в тесном гробу, а Юнги — его навсегда захлопнувшаяся крышка.       У Мина прогрессирующая слепота — перед глазами только заплывший ореол веера рассыпанных по простыне облепиховых волос и дрожащие полуприкрытые веки, прячущие разморённый туманный взгляд. Длинные ноги на оголённую поясницу старшего неуклюже взбираются, с немо просящей силой притягивают к себе. Брюнет внимает просьбе, вжимается плотней, пропуская меж влажных губ задушенный удовольствием стон, когда неугомонно свербящее возбуждение проезжается по встречному трению.       Распространившееся по всему помещению радиоактивное напряжение, исходящие от двух облучённых, аномально сводит старшему челюсть. Попавший в охотничий капкан зубов вельвет латунной кожи, точь над прорезавшейся гранью правой ключицы, и незамедлительно последовавший за этим, будто заведённый правильным ключом, неконтролируемый тремор, ощутимый даже в чужом теле под собой — наиболее действенное лекарство для Юнги.       — Х-хён? — потерянно раздаётся прерывистый зов Чона, когда между ходящими ходуном грудными клетками, склеенными расплавленной эпоксидной смолой, внезапно образуется леденящее воздушное пространство. Оцепеневшие зеркала чистого, непроницаемого эспрессо напротив вгоняют эмоционально растёкшегося младшего в мыслительный ступор.       — Погоди, дай мне минуту, — кровать вздыхает от сбавленного наполовину веса, — мне нужно записать… — Мин начинает конвульсивно рыться в недрах своего рабочего пространства, выуживая из-под косящейся кипы бумаг помятый листочек и сточенный карандаш и принимаясь что-то усиленно чиркать.       Покосившееся лицо Хосока с призывно расставленными коленями и объёмным возбуждением под пеленой лишь оставшегося нижнего белья выглядит драматично-комично. Он издаёт полностью сокрушённый ситуацией разочарованный стон, запрокидывая назад голову.       — Не говори, что ты серьёзно сейчас будешь… — старший находит кнопку включения синтезатора. — Господи…       — Малыш, потерпи совсем немного. Я сейчас.       В данный момент в разлетающихся созвучиях нот Чон не находит никакой отдушины, только удручённый саундтрек к нелепой сцене. От играющего в салки сумрачного света оголённая спина брюнета, сплошь покрытая матовой позолотой, с острыми треугольниками виднеющихся лопаток, смело разгуливающих под натянутой кожей при каждом движении, кажутся для Хосока самым недосягаемым произведением искусства.       — Ладно, я сам с этим разберусь, — обиженно бурчит под нос парень и кивает на свой живописный стояк, хоть и прекрасно осознавая, что Мин этого не видит. Но вот слышит — отчётливо.       — Даже не смей, — угрожающий голос взмахом клинка рассекает воздух надвое, сведённые плечи Юнги зримо напрягаются, периодичное шарканье грифеля по бумаге приобретает оттенок бессистемной экспрессии. Получивший своё внимание Чон режется о закалённую сталь, замирая всем нутром от пронзающей насквозь интонации.       Кровавый стартовый платок летит вниз, срывая тормоза с визгливым скрежетом и оставляя без права на отступление. Слепящие фары очерчивают расцветшую со сладко-острым привкусом дьявольщины ухмылку Хосока, без тени страха стоящего на встречке. Сегодня он закончит игру в свою пользу.       Подрагивающие от возбуждения костлявые пальцы бесстыдно тянутся вниз, нетерпеливо скользят по впалому животу, нарочно с замедлением задевают возвышающийся изгиб тазобедренной кости и, минуя незначительное препятствие, смело заползают под невыносимо давящие боксеры. Рука прочно смыкается в такой желанный на данный момент капкан, что забвенно потянувшееся следом мычание выходит из-под установленной юрисдикции, оставляя допустимый уровень громкости далеко позади. У младшего под черепной коробкой откровенно коротит.       — Хосок! — из горла Мина вместе с именем на устах вырывается наружу утробное рычание, беспрекословно действующее на юношу онемевающим до кончиков пальцев эффектом. С лёгкостью теряясь средь крошечных мерцаний из обращённых к нему бездн, густо туманящих рассудок, парень всплывает из беспощадно затягивающих пучин только тогда, когда прерывистое дыхание их владельца оседает на разомкнутых губах. — Доволен? Противиться тебе всё равно что затягивать на себе петлю. Такими темпами музыка начнёт меня ревновать.       — Не начнёт. У нас полиаморные отношения, — Чон затыкает старшего не только своим ответом, но, для верности, ещё и глубоким поцелуем.       — Да. Не стоит, — как-то чересчур возбуждённо выдаёт Мин, пряча в тени нарисовавшееся на лице смущение и заставляя Сокджина, быстро сложившего в голове весь паззл, тихо прыснуть в кулак и слегка присвистнуть. — Ещё кое-что.       — Я весь во внимании.       — Если вдруг твоё предложение о работе в агенстве всё ещё в силе, то я согласен.       Ким, совершенно не привыкший к такому количеству сюрпризов, тем более от Юнги, даже неверяще щипает себя за руку в попытке уличить свой мозг в подтасовывании слишком реального сна. Убедившись в ментальном здравии, он достаёт из кармана мобильный и кому-то набирает:       — Сонджун, принеси мне, пожалуйста, заготовленный контракт из верхнего ящика моего стола.       — Да как ты…       — Всё приходит в своё время для тех, кто умеет ждать*, мой дорогой друг, — торжествующе подмигивает Сокджин.

≼⋄⋄⋄≽

      Ещё пару дней спустя       На полу, застеленном всевозможными печатными изданиями на музыкальную тематику, частью старых рукописных нотных тетрадей и просто вырванными откуда-то листами с неясными пометками, скрестив длинные ноги и оперевшись спиной об край кровати, уместился озабоченный Хосок, пытающийся разгрести вытянутое на свет содержание миновых шкафных катакомб. Волосы, щедро налившиеся соком спелого граната после недавней окраски, на затылке собраны в маленький хвостик, торчащий самой милейшей пальмачкой.       Напротив так же тщательно возится старший, скручивающий целые метры проводов и укладывающий своё освобождённое оборудование в коробки. Заваленный некогда протяжным горным хребтом вещей стол облегчённо пустеет с каждой минутой.       А главный спонсор и подстрекатель развернувшейся уборки столетия — Ким Сокджин, подогнавший пустующую студию буквально за двое суток. Насчёт «пустующей» верится, конечно, с натягом.       — Что ты собираешься делать со всеми этими книгами? — судьба постепенно растущих вокруг младшего стопок не даёт покоя.       — Отдам в библиотеку консерватории, им всегда не хватало учебников и дополнительных материалов, — закрыв последнюю коробку, Юнги устало приваливается рядом, нечитаемым взглядом проскальзывая по периметру комнаты, на дне которой осело густое по концентрации эмоций прошлое.       — Я был так рад услышать, что ты теперь будешь заниматься тем, о чём так долго мечтал и над чем так упорно работал, — рука загибается вокруг шеи Мина, утягивая в мягкие хосоковы объятия. — Я так горжусь тобой, хён.       — Спасибо, солнце, — растянувшиеся в лучезарной улыбке губы находят тёплый лоб, благодарно усыпая его лёгкими соцветиями поцелуев. — Получается, я покидаю консерваторию уже во второй раз. В первый раз я сделал татуировку, а во второй — нашёл для неё ответ, — Юнги закатывает рукав, оголяя предплечье, увитое пересечениями чёрных, въевшихся под кожу линий.       Глаза Хосока больше не находят пустующего в центре рисунка пространства.       На его месте — полумесяц, заботливо объятый лучистым солнцем.       — Солнечное затмение?       — Мы.