Нарколепсия

      Когда изрядно отдохнувший организм сигнализирует о полной зарядке батареи, а поднявшееся в самую высь бриллиантовое солнце плещется в аквамариновом море средь объёмных белых парусов воздушных фрегатов, парень, высвободившийся из тесных объятий Морфея, окончательно прощается со сладкой дрёмой, прогоняя её следы продолжительным бодрящим потягиванием. Чувствуя некую скованность движений и придавливающий к постели вес, Хосок приподнимается на локтях и наблюдает перед собой (практически на себе) наимилейшую картину.       Спящая туша всё так же намертво примагничена к Чону: Юнги, комфортно затесавшийся меж чужих разведённых ног, охраняющим драконом не выпускает из стального плена рук тонкую талию, правой щекой приклеившись к нагретому, как к грелке, животу. Открывшийся вид способен в полной мере конкурировать своей милостью с бесконечными вирусными видео с маленькими котятами и щенками.       Ладонь по наитию зарывается в смольных волосах, добавляя и так пышной копне ещё пару сантиметров. Изнутри будоражит непредвиденным землетрясением, хорошенько потряхивает настроенные вокруг сердца стены. Ради него кувалда сама в руки просится.       — Ммм? — от подавшего хрипящее урчание брюнета по животу младшего расползается протяжная вибрация, поднимая друг за другом тонкие волоски на теле. Простимулированная кожа наэлектризовывается до максимума, на поверхности искрят тысячи маленьких зарядов, порождая такие же тысячи миллисекундных, точечных укусов-покалываний. Сейчас бы током гнать по высоковольтным кабелям, рассекая огромный город вдоль и поперёк.       — Доброго… — взор цепляется за настенные часы, отсчитавшие уже больше половины нового дня, — полудня.       — Немного странный вопрос для того, кто находится в своей же квартире, — медлительные копошения и с отлежавшей щеки Мин перекатывается на подбородок, сверкая одним глазом прищуренным, а другим — ещё даже не разлепившимся, — и не подумай, что я жалуюсь. В такой позе очень даже приятно очутиться, — делая двусмысленный акцент, он пытается соответствующе подыграть бровями, но в итоге они просто взлетают вверх и остаются в положении скорее удивления, нежели попытки заигрывания, — но всё-таки, как я оказался здесь, если последнее, что я помню — это твёрдая и холодная поверхность стола?       — Лунатишь, хён, — у Юнги аж открывается второй глаз, а может ещё и третий. — Да я тебя притащил, как ещё-то? Стоило мне расслабиться и заснуть, как ты опять пополз работать, толком не отдохнув даже. Мне что тебя к кровати привязывать, чтобы ты спал достаточное количество часов в предназначенном для этого месте? — гаденькая ухмылочка всё же вырисовывается на забавно сонной мордашке парня. — Пошутишь сейчас про связывание — полетишь осваивать неизведанные территории своего паркета.       — С тобой хоть на пожизненную экспедицию в ад, — от ответного слова не удержался.       «Всё раем казаться будет», — мысленно заканчивает Хосок, продолжая взъерошивать густые чёрные волосы. Драгоценный момент во внутренней памяти откладывается, на жёсткий диск записывается и в самой скрытой папке сохраняется, чтобы потом на бесконечный повтор и вновь погружение. Под проворные тонкие пальцы Мин боком голову поворачивает, намекает, чонова кисть ныряет за подставленное ушко, нежно массируя и на нужной частоте ловя ублаготворённое мурчанье. Хосок никогда при своей жизни кота не имел, а сейчас твёрдое ощущение, что появился.       — У меня под грудью такое чёткое ощущение, — задумчиво начинает старший, — твоего возвышенного ко мне чувства, — тёмные глаза сужаются в хитрые горизонты, поблёскивающие переливами опасного пламя, распаляющегося с каждой секундой всё горячее.       — Так может поможешь мне с этим?       Юнги просто теряется и больше не находится. Деятельность мозга приостанавливается на неопределённый срок, бегущее по точному расписанию время безбожно отстаёт, оставшаяся часть ещё разумного сознания ломится на выход. Мин будто экспромтом словил мощный правый хук от соседской бабули — шок в главной роли, боль — декорация.       — П-помочь? — обескураженный брюнет даже приподнимается, уперевшись руками в матрас, и заглядывает своими нараспашку глазами в хосоковы, словно ожидая в них бегущую строку с пояснениями. — Ты хочешь, чтобы мы… сейчас? Ты уверен?       — Я уверен в том, что хочу попробовать, — Чону неловко до жути, но тот изо всех сил старается не показывать. Особенно, когда сам опытный-и-старший Мин скрыть своё непредвиденно обозначившееся смущение не в состоянии. — Вообще-то, краснеть и стесняться тут должен я. Ты идёшь не по сценарию, хён, — смеётся тихо, отследив на лице Юнги ещё более насыщенный и закрученный торнадо из проносящихся эмоций.       — Для меня это не менее волнительно, чем для тебя, — брюнет наконец-то возвращает и выпорхнувший из клетки рассудок, и стабильный глубокий голос, в мгновение ока изменяя атмосферу вокруг с лениво-утренней на тягуче-накаляющуюся. — Я никогда не был близок с человеком, которого так люблю. Это за гранью моего понимания. То, что я к тебе чувствую, нельзя произнести или описать на бумаге, у человека, просто на всего, не имеется для этого способности.       Чего не скажешь о музыке.       — Как будто вечно существовавшие порознь миры встретились? Ты сказал когда-то, что веришь в то…       — Что Солнце и Луна могут быть вместе, — младший утвердительно кивает, а Мин заинтересовано приблизившись, нависает аккурат сверху и пытается поймать за ускользающий хвост нить чоновых размышлений, внимая каждому слову.       — День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем они исправно сменяются на небосводе, смотря друг другу лишь в удаляющуюся спину. Но приходит время, когда их пути пересекаются, и Луна, — согревающая ладонь нежно притягивается к непривычно земляничной щеке старшего, размеренно поглаживая бархатную кожу большим пальцем, — лицом поворачивается к Солнцу. Именно тогда…       — Случается солнечное затмение, — вполголоса договаривает Юнги, пропащим в море кораблём завидев вдали спасительный прометейский огонь в маяке. Трогательная улыбка Хосока пуховым одеялом окутывает, заменяет, наконец, давно перегоревшую в тёмном чулане лампочку вновь зажёгшимся светом, распугивая жуткие, разросшиеся на стенах тени.       — Мы можем в этот раз… не доходить до… — Чон, не сдававший до этого позиции, все же слегка тушуется.       — Я понял тебя, малыш. Мы сделаем так, как ты пожелаешь.       Млеющие губы в замедленной съёмке соприкасаются, без страстного напора самовольно друг другу в плен отдаются, приобретая в дар тёмно-алый отлив. Отточенные музыкальным искусством руки заползают под приподнявшуюся поясницу, наигрывают известную только им мелодию на прорисовывающихся под натянутой кожей очертаниях рёбер. Воздух будто разряжается, на самую высокую вершину загоняет и наотрез в лёгкие идти отказывается.       Хлопковая ткань задирается преступно, открыв беззащитное живое полотно, вздымающееся ежесекундно. Мин едва притрагивается — на нём мурашки звёздным небом рассыпаются, от столкновений импульсы направо и налево рассылая. Отросшие ногти в острые плечи брюнета больнее впиваются, когда по обнажённой груди обжигающие пламенем губы начинают колесить по неизвестной траектории. Сломавшийся пополам голос, уносится в протяжный, заглушённый стон, как яркое последствие.       — Стой! — отпрянувший, словно от пролитого кипятка, Мин заставляет младшего испуганно вздрогнуть. — Мы не можем этого сделать!       — П-почему? — в расширившихся глазах Чона отражаются идеальные, симметричные окружности.       — Потому что я должен спросить у тебя кое-что, — порядком возбуждённый парень со сбитым к черту дыханием и мучительно давящей теснотой под нижним бельём смотрит на остановившегося Юнги с немым «вот прямо сейчас, да? серьёзно?». — Чон Хосок, теперь я могу официально попросить тебя стать моей парой?       — Мин Юнги, могу ли я официально ответить тебе «конечно, блять, да»?       — Ваш ответ принят, — удовлетворённо ухмыляется старший, поблёскивая проскочившими в бездонной мгле зрачков искрами и вновь грубо нарушая условные границы личного пространства. — А теперь, примите последствия вашего согласия.