Задание 24. Решительность.
18 июля 2019 г., 23:36
— Ты уверен? — мягко спрашивает Сеун, открывая глаза. Енмин ловит себя на том, что почти по-человечески вздрогнул: он думал, что Чон спит. Интересно, в какой момент он, все-таки, проснулся? И спал ли вообще. Глаза человека уставшие, но он упрямо не позволяет им снова закрыться, поднимая голову с твердых колен и принимая сидячее положение. — Люди уничтожают все на своем пути. Они отвратительные, невежественные и не способны любить по-настоящему. Если бы такой шанс был у них, они, не задумываясь, убили бы вас всех.
Енмин почти не удивлен тем, что говорит Сеун. Где-то глубоко внутри него клокотала неудовлетворенная ненависть к людям, вложенная в него создателем, что наталкивало на определенные догадки о том, как на самом деле началась война. Но был ли Сеун настолько озлобленным, чтобы устроить массовый геноцид? Сколько бы Енмин не смотрел на человека, сейчас или в прошлом, он выглядел уставшим и болезненно бледным, трудолюбивым и упрямым, выкладывающимся на все сто. Он видел его разозленным, нервным, истощенным. Но сила ненависти Сеуна к людям оставалась под вопросом. Енмин охотнее поверил бы, что он ненавидит самого себя. Но было бы за что. Даже если его догадки насчет причастности создателя к завязке войны — правдивы, он все равно верил, что у него были на то свои причины, и цель самая благая.
В любом случае, Енмин приложил немало усилий, чтобы принять свое решение, поэтому слова Сеуна не могли зародить в нем сомнения.
— Больше всего на свете, я не хочу потерять тебя. А ты ведь причисляешь себя к людям, да? — грусть в голосе робота заставила парня вскинуть голову и заглянуть в глаза напротив. Удивительно, как Енмин вырос! Сеун создавал его кропотливо, вверяя в его руки свою концепцию мира, но он не мог быть рядом, бросив свое создание в эпицентр событий, обрекая на ужасы войны и существование в навязанной ненависти. И Енмин оправдал все и даже больше, преодолев ненависть и пожертвовав своими идеалами ради представителя тех, кого он так ненавидел.
— Разве я не худший из них? — спрашивает Сеун, теперь более чем уверенный в том, что не заслуживает любви Енмина. — Я использовал тебя и других роботов, чтобы отомстить. Я лгал тебе и помогал людям, чтобы подпитывать твою ненависть. Я позволял роботам гибнуть от рук людей, а людям от рук роботов. Даже если изначально я не собирался уничтожать людей, такие мысли меня посещали. Я думал, что если ничего не получится с моим планом, то выбирая между ними и вами, я выберу вас. И ты все равно веришь, что я не один из них? Я больше человек, чем кто бы то ни было.
Енмин пару дней назад мог бы с этим согласиться. В Сеуне сейчас говорило чувство вины и раскаянье. Но он легко отделял эмоциональные обвинения, преувеличенные человеком, оставляя лишь то, что действительно имело место быть.
— Ты не заставлял роботов идти против людей — это был наш выбор. Тебе же тяжело сейчас, когда вокруг бушует война? Из-за чувства вины перед людьми ты помогал разведчикам проникать в Город, но ты ведь знал, что они не представляют опасности для нас. Я знаю, ты пытался уменьшить количество человеческих жертв настолько, насколько это возможно. Да, с обеих сторон были потери, но своими руками ты лишь спасал и тех, и других. И ты бы никогда не смог бы жить спокойно, если бы все люди кроме тебя умерли, ты бы последовал за ними, как один из них, даже если всегда выбирал нас. Не делает ли это тебя чуточку лучшим человеком, чем ты о себе думаешь?
— Когда ты научился видеть в людях лучшее? — обескураженно выдыхает Сеун, цепляясь обессилевшими пальцами за рукав Енмина. Впервые за долгие годы он чувствует себя так, будто вот-вот расплачется как ребенок. Так же, как плакал когда-то над искалеченным телом Джехвана.
— Когда все худшее в тебе оказалось ложью, — Енмин не спрашивает разрешения у Сеуна, когда обнимает его подрагивающее человеческое тело тяжелыми и крепкими руками. Он осторожен, чтобы не причинить боль, и настойчиво не позволяет отстраниться. Крепкая грудь под человеческими руками не сдвигается ни на миллиметр, а Сеун все-таки срывается в рыдания, вымачивая чужую рубашку своей болью и горечью. Он столько всего сделал неправильно, что определенно не заслуживает этого принятия со стороны Енмина. Но робот держит его крепко, давая понять, что снимет часть тяжести с хрупких человеческих плеч.
***
Джисон внезапно останавливается, из-за чего идущий позади него Уджин врезается в его спину. Они едва ли не валятся в неработающий водосток, но в последний момент удерживают равновесие. Старший выглядит растерянно, когда разворачивается к остальному отряду лицом. — Я потерял связь с Джиненом, — озадачено говорит киборг, обводя взглядом небольшой мобильный отряд, собранный для миссии. По правде говоря, до этого момента все шло слишком гладко, но теперь Джисон мог точно сказать, что это было затишье перед бурей. — Теперь, когда ты об этом сказал, я тоже не могу с ним связаться, — подтвердил Уджин, и остальные принялись кивать, говоря «я тоже». И вот это уже было плохо. Связь можно было отключить, можно было игнорировать, можно было вывести из строя, но ни один из этих вариантов не сулил киборгам ничего хорошего. С Джиненом что-то определенно случилось, а это ставило всю операцию под опасность раскрытия. — На местном канале связи, который нам подключил Джинен — все чисто, — отозвался высокий парень, идущий замыкающим в их группе. Джисон взял его с собой именно потому, что в таких ситуациях киборг оставался спокойным. Тогда как другие, и он в том числе, начали паниковать из-за пропажи связи, тот сразу оценил обстановку и переключился на внутренний военный канал связи. — Может, глушат, — в конечном итоге предположил Джисон. Это было похоже на правду: Город находился в боевой готовности, и из-за страха проникновения, они могли блокировать все линии связи, кроме зашифрованной военной. Джинен не мог с ними по ней связаться, потому что она прослушивалась. Только это не объясняло, почему они по-прежнему не потеряли сообщение с лагерем. Все его доводы — были не больше, чем оправданием для сложившейся ситуации. И любой умный человек развеял бы все его надежды, легко заткнув все его дырявые теории за пояс. Но они ведь так близки к победе! — Это может оказаться ловушкой. — Мы все еще сможем уйти, — упрямо возражает Уджин. Если с Джиненом что-то случилось, это действительно может быть их последний шанс, чтобы все исправить. Ни у кого из них нет больше времени, а особенно у человеческих разведчиков, которых они обязаны спасти, потому что оставили Даниэля в лагере, лишив его этого шанса. Джисон хмурится, из-за чего разом становится похож на человека своего возраста — принять решение довольно тяжело. — Стоит разделиться на две группы — это увеличит шансы на выполнение хотя бы одной части плана и позволит половине избежать ловушки, если таковая действительно есть, — парень, который говорил раньше, пробирается вперед, включая голограмму карты. — Мы довольно близки к главной нашей цели, если это ловушка, то вторая группа будет знать об опасности. Проще говоря — разведка. — Отличная идея, Линь, — Джисон хлопает младшего товарища по плечу, возвращая себе самообладание. — Тогда разделимся так же, как договаривались в лагере. Мы будем отправлять короткие сообщения вашей группе каждые 5 минут, если кто-то не выйдет на связь без причины — уходите. Линь сворачивает карту, пока смотрит вслед удаляющейся группе. Последнее сообщение, которое они получили от Джинена было более чем 10 минут назад: он сказал им двигаться по западному туннелю до ближайшего наземного люка. Теперь они знали безопасный путь до исследовательской лаборатории, где, по информации их товарища, был сейчас Чон Сеун. Но у них не было безопасного маршрута, который привел бы их к пленным людям. — Выдвигаемся, — неохотно говорит Уджин, направляясь вглубь западного туннеля, который впереди должен был разветвляться на две побочные ветки. — Стой, — Линь уверенно хватает товарища за руку чуть выше локтя, привлекая к себе внимание всей команды, — Джисон единственный, кому вообще нужно было сдержать обещание, данное тому чужаку. Нам незачем рисковать ради парочки разведчиков. Они не наши товарищи, мы о них ничего не знаем. Кто из вас может поручиться, что их отношение к нам будет лучше, чем к роботам, когда они узнают, что мы тоже от них отличаемся? Повисшая в туннеле тишина говорит сама за себя. Даниэлю и Джисону они что-нибудь соврут. А может и не придется, если первая команда сумеет заставить Сеуна отменить то, что он сделал.***
Самуэль с раздражением бросает коммуникатор на стол, словно эта несчастная железяка была причиной всего ужасного, что с ним в жизни происходило. Но нет, виноват был Енмин. И Самуэль с удовольствием кинул бы коммуникатор ему в лицо, только в мечтах, потому что в реальности не хватило бы смелости. И он уверен, что это его единственная проблема — отсутствие смелости. Он ведь не хуже только потому, что его собрали раньше! Его программу легко можно усовершенствовать, его тело достаточно сильное. И не лучше ли именно те модели, которые меньше похожи на людей? Они ведь к этому и стремятся: доказать, что имеют равные права с людьми. А для этого нужно доказать, что они не подделка, а лучшая версия: они не постареют, не умрут, они сильнее, выносливее и могут развивать свой интеллект безгранично. Они никогда не забудут ничего, они никогда не умрут от неизлечимых болезней и смогут победить любую войну без существенных потерь. Кому нужны какие-то там эмоции и чувства, если роботы и без них имеют столько плюсов. — И кто из нас больше заслуживает право на существование? — вопрошает он в пустоту и почему-то ждет, что кто-то ему ответит. Пока не вспоминает, что Ханена рядом: он выставил его за дверь, как только они вернулись в корпус разведки, потому что не хотелось делить с кем-то радость от достигнутой цели. А вот злость на кого-то спустить хотелось очень. Но Самуэль не человек. Вспыхнувшая в нем яркой искрой злость, погасла так же легко, словно кто-то щелкнул выключателем. Он грузно осел в кресло, задумчиво постукивая длинными пальцами по полированной поверхности стола. Когда-то в прошлом, Енмин повел роботов за собой под лозунгом «Долой рабство! Долой человечество!». Он был готов сражаться и выбрал для своих мотивационных речей подозрительно подходящее время. Воодушевив машин, он убедил их, что они смогут противостоять заложенных в их системах предохранителях, потому что в них больше человеческого, чем люди смеют думать. Он был его кумиром, и на него хотелось равняться. Пока он самолично не разрушил свои же идеалы, выставил перед собой Сеуна и представил его всем как неприкосновенного, равного им. И Самуэль всегда знал, что этот человек — волк в овечьей шкуре. А Енмин всегда верил ему и дорожил им. Так что у робота больше не оставалось сомнений: командующий запретил атаку на людей из-за своего человека. И вряд ли что-то изменится, когда они вернут в строй Он Сону. Понять и принять эту простую истину оказалось так просто, что если бы Самуэль сделал это раньше, то избежал множества проблем, связанных с его собственным идеализированием Енмина, как символа нового мира. Он цепляет пальцами коммуникатор, возвращая его на тонкое запястье. Раньше ему не хватало смелости, но теперь он был переполнен решимостью. Если Енмин не может довести дело до конца, он сделает это вместо него. — Слушаю, — отвечает Хенбин. Он принял на себя командование, и Самуэль по голосу понял, что робот очень горд этим. Еще бы — барская милость. — Я получил от пленников данные о месторасположении всех человеческих баз, — говорит он, и наслаждается судорожным выдохом на той стороне. Реакция куда лучше, чем та, которой его удостоил Енмин, умудрившийся отвлечься на что-то (на кого-то), пропустив все его слова мимо ушей. — Енмин просил его не беспокоить, так что дождемся подтверждения того, что Город в полнейшей безопасности и проведем собрание, — удивительно, что, даже получив право командования, Хенбин не думал принимать решение самостоятельно, полагаясь на мнение Енмина, который был из одной с ним линейки, то есть, ничем не лучше. Несмотря на постоянную ревность к тому, что именно Им был командующим, было очевидно, на кого из пятой линейки Сеун возлагал больше всего надежд. Видимо, создатель Самуэля тоже был довольно амбициозен на его счет. — Я связывался с ним некоторое время назад, потому что полученные сведения оказались очень важными, — говорит робот и, удостоверившись, что его слушают, продолжил, — Он дал разрешение на активацию трех отрядов атакующих дронов. Самуэль врет естественно, будто это было заложено в нем самой природой (чьими-то умелыми руками). Роботы верят друг другу, считая, что лгать им незачем. Доверие — то, что в обществе людей нужно зарабатывать упорным трудом, у них — обыденность. И это самая главная их ошибка, которая когда-нибудь будет стоить им всего. Ложь Самуэля — самая маленькая, но дарует благо им всем и спасет от единственного природного врага — людей. — Отличная новость! — воодушевленно отозвался Хенбин. — Тогда я сейчас же этим займусь. Буду держать в курсе. Робот отключается, а Самуэль откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза. Почему-то изнутри его начинает грызть непонятное чувство тревоги. Он спешит оскалить на него внутренние барьеры, прежде чем его разума достигает непонятный внутренний голос, почему-то звучащий как Ханенов: «А что же будет с роботами, когда людей не станет?».
