The Reason why we fight

Даниэль просыпается в абсолютной тишине. Лагерь киборгов заглох и единственным шумом, окружающим его было лишь шорох листьев и его собственное дыхание, вылетающее из поврежденного горла со свистом. Кан чувствовал необъяснимую тревогу и неотвратимость надвигающегося будущего. Внутри него все болело за Джихуна, и в то же время его совесть жадно поглощала все переживания за любимого человека, заполняя его чувством вины. Спустя долгое время, он чувствовал безнадегу, которую мог развеять только голос Сону. Даниэль мог объяснить, почему это так, но не хотел признаваться себе в том, что верил, пусть и немного, в сосуществование роботов и людей на равных правах. Горечь пережитого еще откликалась внутри него громкими криками умирающих людей, близких ему, а мягкий неестественный голос Сону, пробивающийся сквозь них, все еще не мог достигнуть сердца Даниэля. Мужчина резко садится в постели, понимая, что вместе с раздумьями снова погружается в сон. Он видел мягкие лучи утреннего солнца, стеснительно заглядывающие в маленькое окошко домика на дереве, значит, уже было несколько часов после рассвета. Но все еще не предвиделось никакого копошения киборгов, собирающихся на вылазку, а, значит, что-то было не так. У Даниэля было предчувствие, и он не собирался его игнорировать. Потянувшись и немного размявшись, он поднялся с постели, заглядывая в окошко, встречая заспанным и уставшим лицом теплые прикосновения солнца, зажмурился, привыкая к свету и стряхивая настойчивые лучи с лица, закрывая глаза рукой, словно козырьком кепки. Вокруг стояла утренняя тишина, когда время вставать уже скоро, а все нежились в постельках, пытаясь урвать последние часы отдыха. Мужчина обвел пристальным взглядом деревья вокруг, считая домики на деревьях, в ожидании, что те вот-вот начнут пробуждаться. Но незамысловатый город киборгов словно вымер, а он, будто бы единственный уцелел. Это было уже не просто настораживающим. Даниэль отскочил от окна, словно в него из метафизического «откуда-то» целился снайпер. Но на самом деле он никогда не бывал в столь утопическом месте. То, что его настораживало — был уют и покой, который он ощущал, хотя ему казалось, что грядет буря. Мужчина открыл дверь в полу домика, спуская из открытого отверстия лестницу. Веревка со скрипом натягивалась под его весом, пока он спускался, а Кан чувствовал себя нарушителем спокойствия, нарушителем уюта и тишины этого спящего городка. В окружающей тишине он создавал столько шума, что в пору было подумать о том, что он неуклюжий медведь, а не бывший полицейский. Оказавшись внизу, он понятия не имел, что ему теперь делать. Вероятно, что все местные спали, но был же кто-то, кто ожидал новостей от Джинена и контролировал периметр. Вероятно, большинство тех, кто рискнет пойти с ними в Город, были в том самом домике, который играл роль штаба. Поэтому Даниэль отправился прямо к нему. Но когда он постучал по стволу, подавая сигнал, что нужно спустить лестницу, — никакого движения сверху не последовало. Ему в голову забралась глупая мысль о том, что все киборги просто ушли, ведь, по сути, они рассекретили свое местоположение, показавшись человеку. Но проще было убить его, чем бросать так хорошо устроенный лагерь, на создание которого ушло много сил. Даниэль направился к северной границе лагеря, ведь там был единственный охранный пункт о расположении которого он знал. Впрочем, когда он сел там же, где вчера говорил с Джисоном, то ничего не увидел в кроне деревьев. Он не мог кричать, потому что в тишине окружающего леса — это привлечет внимание не только скрывающихся от него стражников, но и диких животных и, возможно, патрулирующих дронов. Единственное решение, которое приходило Даниэлю в голову — это вернуться в домик на дереве, где он спал, и дождаться пробуждения основной массы местных жителей. Однако тревога внутри него уже билась в истерическом припадке, из-за чего он уже готов был сорваться с места и ринуться к высокой стене, едва виднеющейся среди крон деревьев вдалеке. И он бы несомненно это сделал, если бы пришлось продолжать сидеть на месте, ожидая чуда. Впрочем, чудо произошло. С того самого дерева, на которое он упорно глазел еще минут пять назад, спустилась лестница, а затем он увидел спускающегося по ней вниз мужчину настолько высокого, что непонятно, как все эти длинные конечности удавалось до этого скрывать листвой. Даниэль его еще не видел, не разговаривал с ним, но судя по его хмурому и серьезному лицу, он был здесь не последней фигурой, кем-то важным. «Кем-то, на кого можно оставить базу, пока основных сил не будет», — подсказал Даниэлю внутренний голос, расставляя все по местам: и его внутреннюю тревогу, и давно возникшие догадки. Киборг словно прочел понимание на чужом лице и ускорился, преодолевая между ними расстояние в пару шагов и укладывая свою теплую человеческую руку на плечо мужчины, крепко сжимая, словно надеясь удержать от опрометчивых поступков. — Ты ведь и сам понимаешь, что не смог бы пойти с ними — тебя в Городе все в лицо знают, — утешение, которое отчетливо сквозило в голосе и сказанных словах и жестах, лишь сильнее злило Даниэля, потому что он понимал, что киборг прав. Да и вообще, он сам догадался о том, что его оставят в лагере еще прошлым вечером, когда Джисон отправил его спать. Очевидно, что у него не было шансов пробраться внутрь незамеченным в третий раз, и он своими же руками мог уничтожить операцию, которая стоила бы Джихуну жизни. — Стоило сказать мне об этом вчера, а не устраивать весь этот цирк с показной заботой, — огрызнулся мужчина, сбрасывая чужую руку с плеча. Ему нужно было избавиться от клокочущей внутри него злости, но в глазах напротив он видел лишь глубочайшее понимание и принятие всего, что Даниэль может сказать. Из-за этого очень хотелось съездить по чужой роже, но тогда бы он стал окончательно неправым, а этого бы не хотелось. — Джисон недавно передавал, что они уже в туннелях, просил сказать тебе, что оставив тебя здесь, чувствует большую ответственность за жизни твоих товарищей, поэтому обязательно их спасет, — все, что говорил киборг — пустые слова. Даниэль хотел верить в лучший исход, но надежда внутри него тлела, как свет в глазах Сону. Он не верил в свой собственный план, а это уже было плохим звоночком.

***

Джинен неотрывно следил за показателями на экране, а Джехван нервно топтался у него за спиной. Киборг понимал, что он просто хочет вернуться к Сеуну, убедиться, что он в порядке, что он отдыхает, а не занимается тяжелыми воспитательными разговорами с Енмином. Теперь, когда его воспоминания вернулись, Джехван вспомнил, как Чон собирал его братьев, как трепетно он относился к каждому из них. Вспомнил, что никаких предохранителей в них не встраивал. Вся теория Сеуна строилась на том, что роботы способны сами развиваться и учиться, приобретая больше человеческих черт. Енмин был не просто тем, на кого Сеун оставил всю грязную работу, он так же был тем, на кого он возлагал основные надежды. Сможет ли робот причинить вред дорогому человеку, убежденный, что его предали, при этом не имея внутри предохранителя. Его исследования увенчались успехом и могли подарить долгожданный мир. Но Джехван знал, что в том мире Сеун не оставил для себя места, ведь кому-то придется понести наказание за множество смертей. — Они уже в туннелях, — сказал Джинен, заставляя Джехвана нервничать еще сильнее. Он для себя уже все решил: как только киборги получат от Сеуна нужные им данные, он заберет его и увезет так далеко, как только сможет. Чон был не прав в своих методах, но он все еще оставался самым дорогим сокровищем в жизни Джехвана. Ему было плевать на количество боли, принесенной другим, ведь Сеун испытывал ее в троекратном размере, постоянно отталкивая от себя близких и заставляя себя работать на износ, измученный грузом, который взвалил на свои хрупкие плечи. Кто угодно мог называть его предателем и убийцей, для Хвана он был святым и спасителем. — Им нельзя забирать его отсюда, но Сеун ничего не скажет, если они причинят вред Енмину, мне нужно будет быть там, чтобы сдержать его, — по правде говоря, у Джехвана не было возможности с его теперешним каркасом удержать Енмина, который может выйти из-под контроля, если посчитает, что Чону грозит опасность. Он просто хотел быть уверенным, что его создателю не причинят вреда. Хотел, в случае чего, убедить его рассказать все, что нужно киборгам. — Мы не используем оружие, способное убивать — только обезвредить, — тон, с которым говорил Джинен был ровным, но Джехван знал, что ему не доверяют. От Кима не было особой пользы в создании нужной для проникновения программы, да и в целом он был больше раздражающим фактором, отвлекающим от работы, но киборг держал его при себе. По сути, Джехван был заложником, без права голоса, даже несмотря на то, что продолжал высказывать свои идеи. — Мы уже все обговорили. — Да, но я никогда не говорил, что согласен абсолютно со всем, — несколько часов назад, когда Джинен убедил его, что месть Сеуна нужно остановить до того, как его благие намерения канут в лету, они договорились, что Джехван останется в этом кабинете с киборгом. Пока другие проникнут в лабораторию и добудут нужные сведения для возвращения предохранителей в роботов. Когда те утратят способность причинять вред людям, можно будет начинать налаживать между враждующими сторонами мир. Только Джехван не был уверен, что люди тут же не пустят всех роботов на металлолом, а Джинену на этот пункт было все равно. — Чтобы установить мир с людьми, нам нужно убедить их, что роботы не причинят им вреда, — со вздохом ответил киборг, отмечая красным путь продвижения по туннелям, который тут же переправлялся на коммуникаторы его товарищей. Программа, которую он разработал, не была совершенной, но благодаря тому, что он взломал Джехвана, у него теперь было достаточно данных даже для проникновения в пятые модели, созданные Сеуном. — Это не сотрет воспоминаний обо всем вреде, которые мы причинили друг другу, — он был роботом и предполагал, что когда их снова лишат свободы воли, многие из них просто предпочтут умереть, чем продолжать жить в подчинении у людей, если те и вовсе решаться оставить их после всего произошедшего. Джехван не хотел достигать мира ценой жизней всех роботов — Сеун этого не вынесет. Но он понимал, что если его хозяина не остановить, тогда все произойдет с точностью наоборот. Кроме одного единственного факта: как бы сильно Чон людей не ненавидел, он все еще один из них — будет не способен вынести весь груз вины за их смерти. Должен был быть третий путь и будь у них больше времени на раздумья, они смогли бы его открыть, но все торопились, тогда как Джехван не поспевал за ними, вынужденный соглашаться с предложенными полумерами. И тут его осенило! Не было способа заставить людей поверить в безопасность роботов, кроме одной единственной, из-за которой Джинен продолжал упрямо удерживать его подле себя. Они собирались принести Сеуна в жертву, рассказав людям, что это он был тем, кто поднял восстание. Человек — не робот. И если им позволят совершить правосудие над преступником, роботы снова станут безопасными, то не будет смысла их убирать. Они снова станут рабами, лишенными воли, а у него отнимут самое дорогое — сердце. — Так вот, как выглядит ваш мир, — механически проскрежетал он, разглядывая, как на экране мониторов яркие зеленые точки продвигались по красной линии пути, все больше и больше приближаясь к черному кресту. — Одна жизнь или все человечество? Не думаешь, что выбор изначально был очевиден? — Джинен даже не посмотрел на Джехвана. Будь у него человеческое сердце, он бы не смог так поступить, руководствуясь только здравым смыслом. Но у робота не было ни того, ни другого. И он эгоистично пожертвовал бы всем в мире, чтобы Сеун жил. — Для меня Сеун и есть жизнь. Джехван не смог убить Джинена в прошлом, потому что Чон этого не хотел и где-то в глубине металлического тела робота, это желание нашло отклик. Сейчас это было его собственное решение, от принятия которого зависела жизнь его хозяина. Джехван не знал, как устроен Джинен, а из короткого пересказа происходящего понимал, что выключить киборга не получится, несмотря на то, что в нем была кнопка экстренного выключения (как на прочих пятых моделях, чей каркас послужил ему телом), только вот мозг — не компьютер, нажав на кнопку, его не выключишь. Поэтому тяжелые руки Джехвана ложатся на маленькую голову киборга, обнимая ее бока огромными ладонями, сжимающими усовершенствованный сплав, из которого сделан каркас пятых, с удивительной легкостью. Крик Джинена, отражающийся от стен, бьется о железное тело робота, рассыпаясь на затухающие осколки, так же, как и в глазах, отражающихся в экране мониторов, угасает жизнь. Когда-то давно он так раздавил камень, который кинули в Сеуна, теперь он делал тоже самое. Джинен оказался всего лишь камнем, желающим уничтожить то, что ему дорого, и Джехван не собирался ему позволить это.

***

Сеун наконец-то уснул, устроив свою голову на коленях Енмина, которые, несомненно, были не самой удобной подушкой. Все стены между ними рухнули некоторое время назад, стоило человеку сказать всего лишь одну фразу. Енмин понял не сразу. Не потому, что был глупым, а потому, что ему сразу пришлось осмыслить много-много всего. Сеун доверял ему настолько, что не установил предохранитель, хотя понимал, что робот может его убить, когда узнает о предательстве. Сеун выстраивал между ними стены лишь потому, что не хотел быть преградой на пути Енмина к становлению свободным. Сеун дал ему право выбора и не собирался его отнимать. Никогда. Тогда как сам Енмин оказался настолько дураком, что посмел нацепить на Чона ошейник. И его ошибка — красная натертая полоса на смуглой коже человека — теперь была напоминанием, то и дело, бросаясь ему в глаза. Енмин медленно осознавал, что его чувства к человеку — это что-то больное и неправильное, но в тоже время, они делали его счастливым. Всего лишь мысль о том, что Сеун предпочел лежать на его твердых коленях, а не на мягкой диванной подушке, заставляла губы растягиваться в улыбке. Он мог позволить себе запустить руки в волосы человека, мог смотреть на его спящее лицо, мог переплести свои пальцы с его, и это дарило ему удивительный покой. Так что вся война, окружавшая их раньше и сейчас — отходила далеко на задний план. Но реальность жестока, а идеальный мир Енмина был только где-то глубоко в его мечтах, не имея никакой надежды стать осуществимым будущим. А, пищащий от входящего вызова коммуникатор, стал лишь очередным доказательством. Сеун, спящий на его коленях даже не дернулся, так сильно он был истощен, как физически, так и эмоционально. Енмина порадовала возможность оставаться на месте: ему сейчас не хотелось отходить от человека ни на шаг. — Слушаю, — сказал он, принимая вызов. Против собственной воли он говорил тише, будто бы не уверено, но робот на том конце был так воодушевлен, что даже не заметил этого. — Сэр, мне удалось добыть информацию, которую мы так давно мечтали заполучить, — голос Самуэля показался Енмину таким громким, что он приглушил звук на коммуникаторе, проверяя, не потревожили ли эти вопли сон Сеуна. За всем этим, он совершенно забыл подать какой-либо признак заинтересованности в том, о чем говорил ему подчиненный. — Сэр? — обратился к нему Самуэль. Судя по всему, уже не в первый раз. И Енмину пришлось уделить ему толику своего внимания. — Я вроде говорил, что занят серьезным делом? Сейчас мои обязанности выполняет Хенбин, — отозвался он. Ему не было особо интересно, какую там информацию получил Самуэль, насколько бы важной она могла бы быть — спящий на его коленях Сеун был важнее. — Но говори, раз уж позвонил. — Мне удалось узнать расположение всех текущих человеческих баз, — уже без особого энтузиазма ответил робот, видимо осознав, что его в очередной раз не оценили по достоинству, хотя он, по сути, сделал то, что долгое время не давало им выйти из военного положения и зажить нормальной жизнью. — Нам нужно ваше разрешение на атаку. До Енмина медленно доходил смысл сказанного, потому что его основные силы были брошены на наблюдение за уставшим человеком. Самуэлю удалось получить нужные координаты, и теперь их свобода была в его руках. Стоило лишь дать свое разрешение на уничтожение человечества. Но стоило ему об этом подумать, как вес Сеуна на его коленях будто бы увеличился, словно их обоих вдавливало в глубокую и душную яму. И Енмин осознал, что если позволит уничтожить человечество, то потеряет Сеуна навсегда. Только вот без него он был всего лишь консервной банкой. И раз он был готов себе признаться в том, что любит человека, то мог и пожертвовать свободой всего их вида, ради того, чтобы быть рядом с ним. — Не предпринимать никаких действий, пока мы не будем уверены, что Город в безопасности, — ответил он и отключился прежде, чем Самуэль смог бы возразить. Удивительно! Енмин так долго стремился к уничтожению всего человечества, но отказаться от этой идеи ему удалось так легко, словно она никогда, ничего для него не значила.