добыча

      Семьдесят третье утро после начинается со звонка профессора Укая. Акааши тихо выбирается из-под тяжёлой руки и выходит на крышу. Вода в бассейне кажется стеклом, настолько неподвижная и невыносимо яркая, будто в ней утонуло небо.       — Как он? — профессор обходится без приветствий, Акааши уже тоже.       — Штиль.       В шезлонге грезится безвольно раскинувшаяся фигура Бокуто. Акааши смаргивает морок, та же картинка всплывает под закрытыми веками.       — Полный?       С языка срывается «мёртвый», от накатившего привкуса тухлятины реально подташнивает. На глаза попадается туго набитый рюкзак, притулившийся возле облезлого фикуса.       — Иногда он собирается прогуляться до южных расщелин, — так себе конечно оправдание, но Акааши упрямо считает это хорошим признаком. — Ещё плавает в бассейне.       Профессор долго молчит, Акааши слышит на заднем фоне неразборчивый разговор, потом жалостные крики, похожие на птичьи, и наконец незнакомый голос:       — Ты не удержишь его. Море сильнее.       Акааши делает вид, что не расслышал, и разбирает рюкзак автоматически, зависая на выборе между тортом с миндалём и новым АКС. Бокуто вылезает из-под одеяла только на разноцветные всполохи дурацкой радиоуправляемой машинки, резво — как и обещано в рекламе — взбирающейся по отвесным стенам.       Ветер меняется на восточный вопреки всем прогнозам в среду после обеда. Акааши не успевает разделаться и с половиной скопившихся счетов, как стёкла заливает косыми струями ливня. Он оглядывается, но Бокуто, вот только что тяжело вздыхавшего на диване, и след простыл. Дребезжат деревянные рамы, отзываясь покалыванием в онемевших пальцах. Акааши расцепляет их с усилием и подходит к окну.       Сгорбленная фигура на краю бассейна кажется высеченной из скалы. Рубашка мокро хлопает под порывами ветра, волосы, побелевшие за последние месяцы до самых корней, липнут к шее, придавая непривычный вид, но сам Бокуто неподвижен.       Акааши открывает одну из створок и тут же дёргает её обратно, едва удерживая.       Соль разъедает губы, стекает по глотке саднящей массой.       Море зовёт.       И с каждым новым рассветом этот зов становится сильнее, дурманя взгляд и мысли, захлёстывая непонятной тоской, растаскивая по телу холодную дрожь, унять которую удаётся лишь погружением в воду. И если сам Акааши справляется с этим довольно быстро, то Бокуто всё чаще плещется в бассейне по много часов, порой задерживаясь до самых звёзд. В остальное время он раскисает, впадая в апатию, сменяющуюся редкими вспышками бурной деятельности. Тогда они срываются на любое попавшееся задание, неизменно выруливая к прочёсанным на сотни раз штольням, и только Акааши знает, каких усилий стоит отвлечь Бокуто от идеи фикс поселиться на грудах обломков.       И так ни секунды не продохнуть.       О море шепчет вода, стекающая жемчужными тенями из кранов.       О пучине благоговейно поёт дождь, рвущийся в окна семибалльным штормом.       Имя мерзкой скользкой твари вытачивает вдоль рёбер тягучая кровь.       Плата за русалочью чешую оказалась много больше условленной и ни одному из них не по карману.       Очередным порывом ветра распахивает окно и Акааши зовёт изо всех сил:       — Бокуто-сан!       Бокуто то ли не слышит, то ли не может двинуться, так и стоит, замерев, совсем промокший. Акааши прокусывает щеку. Тёплая струйка смывает ненавистный привкус моря и ноги снова слушаются команд мозга.       — Бокуто-сан, пойдём в дом, — он дёргает Бокуто за локоть, стараясь не смотреть на лицо, но взгляд возвращается обратно на выхолощенные глаза и выцветшие губы, сжатые тесно и больно.       — Давай ещё немного постоим тут. Куроо говорил, в дождь русалки могут выйти на сушу.       Акааши только кивает. Хочется ткнуться носом между сведённых лопаток и заплакать. Ещё больше — нырнуть в бассейн и больше не всплывать.       Вместо дождя накрывает объятиями — горячими и жёсткими. Бокуто вдавливает лицом во влажную футболку, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Он что-то шепчет, гладя по голове и спине, а Акааши кажется, что они плывут, и вместо ливневых струй захлёстывает самой настоящей морской водой. Только запах Бокуто — тёплый и привычный запах земли, гари и карамели, удерживает на ногах.       Они не плывут.       Море далеко.       Бокуто рядом.       Чёртовой твари пойдёт развороченная дырка между глаз и пара-тройка аккуратных отверстий под левым соском.       Акааши не промахнётся.       Акааши промахивается. Гладкую поверхность воды прошивает очередью наискось, но плеск сильного хвоста разглаживает буруны в мгновение ока, а стальные пули оседают на дно, не причинив вреда.       — У него эти что ли… как там у вас, людей? Критические дни? — тварь вальяжно откидывает голову на колени Бокуто, сидящего на самом краю бассейна.       — Да у него каждый день критический, — тот отмахивается, как от назойливой мухи, небрежным взмахом руки. — Потом привыкнешь! — и как ни в чём не бывало продолжает пересказ последнего выполненного задания. Если ему верить, то поиски заблудившихся в пустыне археологов оказались лёгкой приятной прогулкой, а вовсе не изнуряющим пешим — потому что кто-то умудрился разбить джип об барханы — походом.       Куроо щурится из-под тяжёлых кожистых век, едва заметно ёжась.       Видимо, пустыни ему не нравятся, а может всё-таки упёршееся в мерно вздымающую грудь дуло автомата мешает. Акааши думает над этим пару минут, потом Бокуто подтягивает к себе, ловко выбив оружие ногой. Четырехкилограммовый автомат, как и положено, стремительно тонет, но возле самого дна его внезапно подкидывает вверх. Проржавевшее насквозь дуло приземляется возле засохшего фикуса, осыпаясь рыжей трухой, свинцовые сердечники пуль разбрасывает по всей крыше. Акааши поднимает один из них, сплющенная лепёшка обжигает кожу.       — Запиши на мой счёт, — неожиданно ласково мурлычет тварь, потягиваясь гибким влажно-блестящим телом, и небрежно проводит когтями по ноге Бокуто, опущенной в воду.       — Ай! — смеётся Бокуто. — Щекотно! — и сталкивает Куроо с себя.       — Давай к нам! — он оборачивается с той самой задорной улыбкой, что останавливает и запускает целые вселенные, быстро скидывая шорты и футболку.       Акааши, даже если бы и хотел, не смог войти в воду.       Радужки Бокуто синие-синие, того и гляди дельфин выскочит.       Акааши моргает, потом крепко зажмуривается, потом ещё раз, но странный цвет глаз не меняется и даже не тускнеет. Что-то заставляет опустить руку в бассейн.       Вода солёная.       С того злополучного вечера Куроо появляется каждый день. Именно появляется — выныривает внезапно из толщи прозрачной воды, притаскивая с собой несмываемый запах разлагающихся водорослей, рыбы и нагретого песка, иногда сырого мяса и крови. Обычно это случается ближе к закату и они с Бокуто долго бесятся в бассейне, заливая всю крышу блестящими лужами.       Акааши остаётся лишь наблюдать из-за надёжных стеклянных стен, тщательно контролируя каждое движение непослушных рук и ног. Кажется, стоит коснуться хоть обычной, водопроводной, воды и он окончательно сойдёт с ума, растворившись в бездонной пучине странных желаний.       — Кейджи! — Бокуто, весь мокрый, протискивается в комнату. — А где моя гитара?       Он жадно отпивает из бутылки, и так же жадно оглядывает с головы до босых стоп. Акааши невольно одёргивает задравшуюся футболку. Он чувствует себя голым, даже обнажённым — до самых низменных мыслей и взгляд Куроо, выбравшегося на бортик бассейна почти наполовину, это подтверждает.       — Да не кусается он! — Бокуто расценивает дёрнувшийся угол рта как всегда по-своему и вытаскивает наружу. Акааши хватается рукой за дверной проём, но пальцы предательски соскальзывают, и вот он уже сидит, забравшись в шезлонг с ногами, старательно рассматривая ночное небо.       Бокуто весел, бодр и непредсказуем — как раньше, и Акааши слишком хорошо понимает, кому должен быть за это благодарен.       — Хей, Акааши, смотри, как я умею!       Акааши оборачивается на шумный плеск, замирая в опасной близости от острой ухмылки твари.       Из тёмных глаз Куроо зовёт море, выдирая позвонки насквозь.       Назавтра Акааши выпускает из бассейна всю воду, несмотря на трёхкратное умирание прекрасного лебедя в исполнении самого Котаро Бокуто.       Куроо с грохотом плюхается в пустую ванну далеко за полночь, словно слышит, как Акааши мысленно обещает переломать ему все рёбра.       — Что в нём не так? — незнакомый голос, снова ответивший вместо профессора Укая, неприятно отзывается шумом. Акааши мотает головой, неотрывно следя за притаившимся в засаде Бокуто.       — Глаза.       Шум смутно знаком.       — Синие?       Бокуто с победным криком ломится через сложенные в баррикаду шезлонги и плетённые кресла. Сильная струя воды настигает в высшей точке прыжка, чётко попадая в солнечное сплетение. Акааши вскакивает, стискивая рукоять кухонного ножа.       — Как куски азурита, — отвечает, усевшись обратно. Куроо сверлит цепким взглядом из-за игрушечного прицела водяного пистолета.       Шум в ухе нарастает, переходя в мерзкий скрежет, и выловить смысл слов стоит больших усилий.       Больших, чем улыбнуться восставшему из павших Бокуто.       — … он тонул? — вопрос гудит долго-долго, разъедая тревогой.       — Он считает, что нет.       Если Акааши ещё во что и верит, то только в это.       — Когда зрачки пропадут, море заберёт его.       Зрачки у Бокуто как прожжённые спичкой дырки — рваные и пустые. Акааши с трудом сглатывает едкую слюну.       — И что теперь делать?       Шум сменяется тишиной. Акааши больше не чувствует пальцев, сжимающих телефон, и спрашивает снова:       — Что я могу сделать?       — Отдаться на милость пучины или бежать, пока ноги слушаются, — конец фразы снова тонет в шуме, окатывая догадкой.       Так шумит радио на пустой волне.       Акааши твёрдо решает вытрясти из чёртова Куроо хоть что-нибудь о той ночи в штольне, но тот испаряется быстрее капли воды на солнцепёке.       Бокуто следующие три дня едва дышит, вперяясь безразличным взглядом в горизонт, и реагирует едва заметной улыбкой лишь на обещание насыпать настоящего морского песка на дно бассейна.       Куроо не появляется ещё пять мучительно долгих дней. Радость от этого быстро угасает, сменяясь изнуряющей жаждой. Бокуто не выходит из бассейна, но даже так, мокрый едва ли не насквозь, походит на выброшенного на сушу кита.       — Я позову врача, — Акааши врёт, пряча страх за равнодушной миной.       — Всё хорошо, Кейджи. Не надо врача, — впавший рот трескается улыбкой, осыпаясь тёмной крошкой ссохшейся крови. — Принеси мне воды.       Воды Бокуто выпивает столько, что должен бы лопнуть. Но он не лопает, худеет с каждой ночью, словно растущая луна вытягивает и жидкость, и энергию, и желания.       Лопает терпение. А, может быть, гордость или что-то вроде кости или стержня внутри и Акааши зовёт чёртову тварь, как не звал никого и никогда.       Звуки гаснут в шорохах и тенях мелко дрожащей воды, ставшей серой и непрозрачной. По спине тянется холод, как от сквозняка, но всё тихо и мёртво.       Штиль.       Даже флаг с криво нарисованным черепом висит смятой тряпкой, хотя весело хлопал ещё несколько минут назад.       Капель прорывается внезапно, громко отзываясь в голове барабанным боем. Акааши оборачивается много-много раз, хотя точно знает, что русал может появиться только из воды, но нарастающий стук дезориентирует, сводит с ума, заставляет искать взглядом, руками в мягкой дымке лунного света знакомый силуэт или тень.       — Соскучился? — раздаётся, конечно же, за спиной, заставляя резко развернуться.       — Отпусти его! — Акааши требует.       У него же есть на это право?       — Не могу, — голосом Куроо отзывается морская вода, подобравшаяся к самым ногам. — Он уже утонул.       Акааши хотел бы утонуть вместо Бокуто и окунается с головой в разверзнувшуюся пучину, но его выбрасывает на берег как обычную деревяшку. Ноющее от удара тело цепенеет на ветру, разодранное в кровь колено дёргает болью.       — Пучина — это я. Я — это пучина, — Куроо насмешливо лыбится, лениво загребая хвостом. — Можешь отдаться мне.       — И?       — И море отпустит.       — Ты ведь врёшь!       Акааши не хочет ему верить.       Да как, вообще, можно верить этой ощеренной звериной пасти, этим бесстыжим, раздевающим глазам, этой мерзкой скользкой твари, дышащей так голодно в самые губы?       — Показать?       Мощный поток взвивается вверх, описывает мёртвую петлю и рассыпается миллионом жалящих капель над опустевшим наполовину бассейном, обдавая попутно моросью и Акааши.       Желание нырнуть в призывно покачивающуюся воду сводит тело в тугую пружину.       «Иди ко мне!» — звучит тихим эхом отовсюду одновременно. Акааши поворачивается вокруг себя, но так и не находит Куроо. Тот снова исчез, оставив лишь невыносимую жажду и головную боль.       Следующей ночью луна кажется особенно близкой и полной. В воду тянет так сильно, что приходится щипать руку, лишь бы отвлечься от мерного плеска, поглотившего все остальные звуки. Пальцы крючит иссохшими корягами, глотку дерёт несмываемым вкусом соли.       — Бокуто-сан? — собственный голос хриплый и неживой. Бокуто выглядит плохо, осунувшееся лицо неприятно блестит в полумраке. Глазные яблоки натужно ворочаются под натянутыми веками, но он не просыпается даже на настойчивые хлопки по щекам.       Полоска света медленно ползёт по подушке и вслед за ней тают остатки цветов, оставляя их обоих в полной темноте. Шум текущей воды становится громче, но Акааши больше не оборачивается в поисках источника звуков. Под ладонью едва бьётся чужое сердце, своё болтается где-то в животе, совсем пустое и бесполезное.       Бежать поздно.       Куроо ждёт снаружи, упершись локтями в бортик бассейна, и издали выглядит человеком.       Акааши раздевается быстро, аккуратно складывая футболку, шорты и бельё. В воду спрыгивает резко, боясь, что передумает. Вода в отместку обжигает холодом, впитываясь в зудящую кожу. Ноги тяжелеют мгновенно, руки ещё двигаются, но с усилием.       Самодовольная ухмылка русала режет глаза и Акааши закрывает их, прислоняясь к стене.       — Ты думаешь, я сейчас наброшусь на тебя, насильно оттрахаю, а потом навсегда смоюсь из вашего бассейна?       Акааши хмурится, так и не открывая глаз.       Именно так он и думает.       Так было бы легче: пережить, оправдаться, возненавидеть и забыть.       Но Куроо явно не устраивает как легче. Куроо не просто тварь, а очень хитрая и разумная тварь. Эта тварь тихо смеётся с другого конца бассейна. Звук странный, больше похож на стук бусин об твёрдую поверхность.       — Мы могли бы подружиться, — обдаёт накатившей волной, едва не погребая с головой. — По-настоящему.       Акааши эта мысль не нравится. Ни по-какому.       Он отфыркивается от попавшей в рот воды, шаря ладонью по бортику. Под ногами зыбко, кажется, ещё минута и твёрдое дно осыпется песком.       — Мне разбудить тебя страстным поцелуем? — звучит совсем рядом. Акааши открывает глаза, тварь скалится глубоким провалом рта. Лунный отблеск обнажает остроконечные когти на длинных гибких пальцах, приближающихся в толще воды медленно, но настойчиво.       Это ради Бокуто, напоминает себе Акааши и отпускает рукоять пистолета, спрятанного в ворохе одежды.       — Я, между прочим, не с пустыми руками.       В серебристой ряби мелькает вязь слепяще-белой ленты.       Бусы.       — Бусы?       Акааши трясёт. Это было бы очень смешно, если не оказалось так страшно.       — Это ведь не какой-то ваш ритуал?       — Нет, — говорит Куроо и с совершенно серьёзным видом вешает на шею длинную нить крупных ровных жемчужин, светящихся изнутри. Такие хочется трогать, гладить, никогда не выпускать из рук.       Куроо подаётся вперёд одним плавным движением, выглядящим одновременно красивым и опасным.       — Для начала погладь меня, — усмешка гнёт губы, тёмные глаза блестят, завораживая глубиной.       Акааши резко проводит пальцем по горделиво выпяченной груди. Она не выглядит массивной, как у Бокуто, хотя по ширине плеч они почти равны. Контраст кожи, совсем человеческой, и узких участков чешуи отдаётся в подушечках пальцев жаром. Акааши не замечает как увлекается, собирая россыпь глянцевых чешуек в странный узор, нашептанный то ли плеском волн, то ли хриплым завыванием ветра, пока не цепляется за полоску уродливо вспученной кожи. Шрам тянется от грудины куда-то назад, заскорузлый, неровный, явно от чего-то острого и сделанного людьми.       — Это гарпун, — подтверждает Куроо и возвращает руку Акааши обратно на грудь, стискивая сверху своей.       Выпирающие рёбра гудят под ладонью, Акааши слышится шум моря, как если бы он приложил ухо к раковине. Куроо снова подаётся вперёд, мажа хвостом по ягодицам. Это похоже на прикосновение пера или плотной ткани, но только не на человеческую руку. Не то, чтобы неприятно, хотя, да, Акааши не нравится, не может нравиться, и он прижимается к стене, невольно съёживаясь.       — Теперь поцелуй! — лицо Куроо внезапно оказывается совсем близко, он смотрит впритык, жадно облизываясь.       Длинный узкий язык жалит, не касаясь.       — Давайте без сантиментов, — Акааши поджимает губы, наверное, слишком брезгливо, раз море в глазных впадинах грозно темнеет и качается. Море в бассейне тоже ощутимо бурлит, обдавая солёными брызгами.       Длинные жилистые руки будто прорастают из толщи воды, укореняясь пальцами в скулах. Теперь не уклониться, не отвернуться. Капли воды блестят на коже, отдаваясь светящейся зеленцой на островках чешуи, губы, тонкие и подвижные, переливаются, как обкатанные раковины. Они такие же гладкие, твёрдые, прохладные, льнут, сминая до боли.       Шумно ударяет высокой волной. Акааши силится вдохнуть на пике гипоксии, и Куроо вместе с той же волной уходит в сторону, да он и есть волна, то нежно ласкающая, то нахально шлёпающая, то обволакивающая теплом. Кожу немного щиплет, ягодицы, бёдра и пах вовсе горят. Акааши опускает руку, потом взгляд, чтобы убедиться — яркие полосы, как от щупалец медуз, раскрашивают все ноги и живот.       — Оя-оя, а целоваться со мной не так уж и противно, да, Акааши? — Куроо игриво прижимается бёдрами.       Акааши отводит глаза. Член стоит, упираясь обнажённой головкой в чужой живот.       Рыбой, как впрочем, и тухлятиной от Куроо не пахнет.       Склизкие пальцы мажут по сжавшемся анусу.       — Расслабься, — насмешливо рокочет в воде. — Силой мне не интересно.       Акааши старается, но ему и в нормальной кровати с привычным партнёром нелегко расслабиться. А тут: едкий запах йода и распаренной соли, плеск остывшей воды, холодные перекаты жемчужин, мокрые касания покрытого слизью хвоста и саднящие поцелуи, от которых горит до самых кишок. Всё это держит в напряжении, всё это постоянно напоминает, где Акааши и с кем.       Куроо дотрагивается снова, теперь совсем осторожно и мягко, словно и нет никаких когтей, раздвигая края сочащегося смазкой отверстия.       — Ты подготовился?       — Конечно, — Акааши невольно дёргает плечом. Не хватает ещё, чтобы эта тварь касалась его там.       Куроо разворачивает спиной к себе, подталкивая к скобам лестницы. Акааши хватается за них, стараясь унять подкатившую тошноту. Прямо перед лицом глухо шлёпает белый кроссовок, потом другой. Поднять голову невыносимо тяжело, страшная догадка сковывает все мышцы, но Акааши упрямо вздёргивает подбородок, натыкаясь на широкую улыбку.       Бокуто!       — Это не то, что вы подумали, Бокуто-сан!       — Я знаю, Кейджи.        Бокуто приседает на корточки, привычно заправляя мокрую прядь волос за ухо. От нехитрой ласки перетряхивает. Пальцы разжимаются сами собой, и Акааши понимает, что тонет, лишь глотнув воды по самые бронхи. Ноги бестолково болтаются, не доставая дна, будто это уже и не бассейн, а та самая пресловутая пучина. Сильные руки обхватывают за талию, выталкивая обратно на поверхность. Воздух режет глотку и глаза, мерзко-солёная вода вперемешку со слизью булькает в носу, пока между лопаток не ударяет крепкой ладонью. Акааши откашливается целую вечность, утыкаясь в чьё-то плечо, и только нащупав жёсткие грани чешуи понимает, что цеплялся всё это время за Куроо.       — Иди ко мне, — Бокуто сидит на бортике, свесив ноги. Зовёт, как чёртово море, и Акааши идёт, загребая ногами ставшую вязкой жижей воду. Вылезти Бокуто не даёт, лишь подтягивает немного выше, обхватывая за плечи. Акааши приходится обнять его за талию, чтобы удержаться в разволновавшейся воде.       Бокуто долго просто смотрит, выжигая невыносимой синью радужки, яркой даже в полумраке, потом ведёт пальцем по губам, разглаживая виноватый излом.       — Я тоже был с Куроо.       Куроо, словно только и ждал этих слов, тут же прижимается сзади, неприятно проезжаясь колкой, будто стоящей дыбом, чешуёй по чувствительной коже. Тонкий язык скользит по шее, пальцы сжимаются на члене в кольцо. Акааши сглатывает стон, так и не в силах оторваться от мягкой улыбки Бокуто. Осознание насколько она безумна придёт много позже, сейчас же захлёстывает желанием прикоснуться губами, руками, щекой, хоть чем, лишь бы почувствовать такое нужное тепло.       Холодная вода противно стекает по спине, хлюпает между ног, бурлит вдоль напряжённых икр, словно удерживает на месте. Приходится встать на носки, чтобы не упустить ладонь Бокуто, словно нарочно уходящую всё выше и выше.       Куроо тянет за бёдра, притираясь между ягодиц членом, облепленным вязкой слизью. Немного щекотно и — боязно, член русала кажется намного больше и твёрже, чем думалось. Ещё стыдно. Бокуто смотрит и, пусть в посветлевших глазах ни тени осуждения, сжимает тисками грудь.       — Куроо! — Акааши вздрагивает на каждый осторожный толчок и ничего не может с этим сделать.       — Тецуро, — поправляет Куроо, тыкаясь взлохмаченной, уже высохшей на ветру макушкой между лопаток.       — Тецуро, — назвать мерзкую тварь по имени оказывается легко, небо, по крайней мере, не падает на их грешные головы. — Ты не обманешь?       — Я же бусы принёс, — Куроо стонет, зло вцепляясь клыками возле ключицы. В стоне скрежет айсбергов, крики чаек, рокот шторма и века одиночества. Всё это обрушивается зараз, и Акааши отпускает ладонь Бокуто. Щека твари осыпается мокрым песком, чешуйки царапают неровными краями, жёсткие волосы шуршат, как высохшие водоросли — каждое отличие неумолимо отмечается и откладывается в памяти, понуждая отдёрнуть руку. Но Акааши гладит его, пока губы не накрывает солёным поцелуем, потом вцепляется в затылок, впуская упругий язык до сведённой глотки. Член Куроо входит туго, на всю длину, распирая живот до самых рёбер, следом накрывает стылой водой — волна за волной, вбивая в бортик то лбом, то плечом.       — Позови меня… — мерещится в мерном плеске. Акааши не отвечает, судорожно шаря в поисках Бокуто, вдруг сгинувшего в мельтешении теней и отблесков. Смрадом крови обдаёт раньше, чем острия узких зубов вспарывают шею. Акааши коротко всхлипывает, захлёбываясь водой, вдоль позвонков стекает тепло, насквозь тянется липкое ощущение удовольствия.       Акааши больше не чувствует себя добычей. От этой мысли скручивает обратно в колючий комок. Жёсткая кромка хвоста процарапывает сведённый живот, задевая ноющий член. Акааши дёргается, насаживаясь глубже, до тьмы в глазах. В ухо стонет тварь — совсем по-человечески. Ладонь, широкая, шершавая, родная, подхватывает за локоть, заставляя вскинуть голову. Сбоку захлёстывает солёной, мутной волной. Акааши знает, Бокуто не отпустит, и обвисает в крепких руках, то ли трёх, то ли всех пяти.       Куроо выходит совсем, подталкивая выше, вода опасно плещется возле рта, но нос теперь свободен и перед глазами проясняется. Лицо Бокуто белеет смазанным пятном. Бокуто улыбается. Акааши чувствует его улыбку в мягких касаниях грубых, натруженных ладоней, в неразборчивом ласковом шёпоте, в переливах лунной ряби и тяжёлом тепле навалившейся сзади твари.       Акааши откидывается на мокрое плечо Куроо, потираясь тугим членом о свернувшийся на животе хвост. Плавник скользкий, упругий, прохладный, скручивается, обхватывая твёрдо, как кулак, и сокращается сильными волнами, надавливая более резко на головку. Следом перебирает жаром, ломая в сладостных судорогах.       Всколыхивает новой волной, слишком долгой и высокой для бассейна, и Куроо плавно входит в растраханное отверстие. Кажется, что входит не только член, но и вода, но Акааши не успевает уловить боли, как выгибает дугой от острого удовольствия.       — Прощай… — едва слышно шипит сквозь собственное оглушающее дыхание. Куроо оттягивает голову за волосы, тяжёлые жемчужины ложатся туже удерживающего за ноги хвоста.       — Совсем прощай!       Куроо толкается резче и глубже, задевая распухшую простату. Вокруг сплошная рябь и только иголки-зрачки не отпускают ни на миг, требуя ответа. Кадык пережимает стекающим назад ожерельем, не давая ни вдохнуть, ни вскрикнуть, сзади распирает тёплым мощным потоком. Кажется, что вода просачивается везде и сразу, заполняя напрочь, по самое горло, как заполняет любой попавшийся на пути сосуд. Только Акааши не сосуд, Акааши рвется: сиплым хрипом, струёй спермы, вспышкой кайфа. Накрывает беспроглядной пустотой и жуткой болью в груди, бестолково дребезжащей смятыми рёбрами. Бусины душат, вдавливаясь до самых хрящей. Пальцы царапают что-то живое и тёплое, пока с глухим треском не рвётся то ли нить, то ли глотка, но воздух, остро пахнущий озоном, со свистом входит внутрь, растекаясь вязкой массой.       Тащит на дно, будто всё тело нашпиговано расплавленным свинцом.       Акааши согласен утонуть — вместо Бокуто.       Но не тонет.       Тонут, рассыпаясь по песку, бусины-жемчужины, мерцая в мелкой зыби тающими огоньками.       Когда Акааши удаётся открыть глаза, свет едва пробивается в прорехи между штор. Рядом никого, и если бы не примятая подушка, пропахшая Бокуто, можно подумать, что он так и спал один.       Глаза болят и привычные очертания комнаты расплываются, как будто смотришь сквозь слой воды. Хочется зажмуриться, стряхнуться от смутных образов, но так ещё больнее, так под веками бьются вспышки мёртво-белого цвета.       «Огни святого Эльма снятся не к добру», — упорно тюкает в голове. Акааши решает больше об этом не думать и выходит на крышу.       Бокуто находится на привычном месте. Он лениво болтает ногами в воде и выглядит до боли обычно.       — Ты проснулся! — улыбка неловкая, жалкая тень былой, но глаза нормального цвета и ощущение пустоты, так пугающее в последние месяцы, совсем не чувствуется.       — Да, — Акааши садится рядом. Движения даются тяжело и немного подташнивает, как от сильного голода. — Я наверно проспал весь день.       — Весь день?! — Бокуто смеётся. — Да ты целую неделю дрых без задних ног! Я совсем соскучился, — он заканчивает тихо, мгновенно подбираясь, и осторожно целует в ладонь.       — Люблю тебя, — Акааши произносит одними губами, переводя взгляд на застывшую стеклом поверхность воды. Та ярко-голубая, блестящая, сквозь толщу едва виднеются рассыпанные по дну бусины, каждая из которых стоит как эта квартира.       — Я тоже люблю тебя! — Бокуто наваливается всем весом, обрушивая в нагретую солнцем воду. Сам прыгает следом, кружа в непонятном, диком танце, взвивающим брызги до самого синего неба.       Хочется смеяться и кричать.       Акааши и кричит. В горле больше не дерёт солью.       — А когда Куроо приплывёт, будем пускать фейерверки. Ладно? — Бокуто резко останавливается, заглядывая виновато в глаза. Поспешно накрывает губы мокрой ладонью, будто боится услышать отказ.       «Ладно», — кивает Акааши, опуская гудящую голову на тёплое надёжное плечо.       Вода в бассейне пресная.       Море — молчит, будто правда забыло их имена.