From L to B

Сережа долго моет руки приторно-теплой водой. Методично намыливает ладони, вдыхая слабый аромат лаванды, смывает и намыливает снова, стараясь избавиться от въедающегося в кожу запаха больницы, но, кажется, что от него уже не избавиться: он проник под кожу, засел глубоко в мыслях, течет наравне с кровью по венам, и скоро он проест его насквозь, и от самого Лазарева не останется ничего, кроме блеклого отражения в больничном зеркале. Он резко выдыхает, включая холодный кран до упора и плещет ледяной водой в лицо, прогоняя пагубные мысли, которых в последнее время и так слишком много, и впивается взглядом в свое отражение. Искусанные бледные губы, бескровное лицо, потухший потерянный взгляд и, кажется, первая седина. Сережа тихо всхлипывает, и его выдох облачком пара оседает на зеркале, размывая границы его отраженного двойника, смазывая искривленное болью лицо. - Лазарев, кто из вас умирает, а? - говорит он сам себе, и его отражение бледно вторит ему, едва разлепляя потрескавшиеся сухие губы, и собственный голос кажется бесцветным, бесслышным, словно белый шум, едва достигает его слуха, придавленный к глянцевому кафельному полу звенящей, тяжелой тишиной больницы. - Возьми себя в руки. Он хлещет себя по щекам, дышит глубоко и часто, проговаривает про себя фрагменты своих ролей, но это едва приводит его в чувство - каждодневный ритуал стал настолько привычен, что больше не срабатывает. Да Сергей и сам не понимает, как срабатывал раньше. Наконец, он бросает последний взгляд на свое отражение, поправляет белый халат и тяжелым медленным шагом идет вдоль длинного больничного коридора, краем глаза ловя сочувственные взгляды медперсонала, который давно уже знает его в лицо. И вовсе не от того, что он известная медийная личность. Он медлит у одной из больничных дверей, но все же дежурно улыбается, открывает ее и говорит: - Привет, - и едва не спотыкается на пороге о свои собственные слова. Дима улыбается ему в ответ - тепло, счастливо, радостно, но сердце Лазарева все равно ухает куда-то вниз. - Привет. У Димы впалые щеки, впалые глаза, впалый живот, и весь он сам словно глубоко впал в свою болезнь, которая медленно пожирает его изнутри. А он все еще находит в себе силы улыбаться, и даже темные глаза сверкают прежней жизнью, хотя она и истекает из них с каждым движением ресниц. В палате душно: не смотря на распахнутые окна и работающий кондиционер, Сереже трудно дышать из-за обилия цветов - вазы, заполненные пышными букетами, занимают все свободное пространство, и это порождает у Лазарева нездоровую ассоциацию с прощальным поминальным вечером, и он передергивает плечами, сглатывая непрошеные мысли, потому что однажды они станут реальностью. Его реальностью. Сережа присаживается на край кровати, Дима протягивает ладонь и чуть сжимает чужие дрожащие пальцы. Они сказали уже все, что могли сказать, и между ними осталась блаженная, уютная тишина. Но и ее становится слишком много, потому что они оба прекрасно понимают: скоро эта тишина станет вечной. Сережа сжимает тонкую бледную руку в ответ, отстранено слушая, как Билан болтает, рассказывая о посетителях, лишь бы только не слышать писк больничных приборов и собственную слабость, шутит, смеется, но что-то в его интонациях есть такое, что Лазарев поджимает губы. - Сколько? - спрашивает он, и Дима теряется, тушуется, на мгновение растеряв все свои слова, и они легким отзвуком недосказанности падают прямо на больничное одеяло. - Да ладно тебе, Сереж, все ж хорошо было, ну чего ты начинаешь... - говорит было он, стараясь улыбнуться, но внимательный взгляд напротив отбивает всякое желание спорить. - Сколько? - только повторяет Лазарев внезапно охрипшим голосом и кажется даже не моргает. И глаза у него - темные-темные, глухие-глухие, как застывшая древесная смола. Дима тушуется, меркнет, мрачнеет, и они оба - словно две серых тени, замершие на белой картине обоюдного отчаяния. - В лучшем случае, полгода, - наконец, нехотя говорит он. - Прогнозы неутешительные, рак прогрессирует слишком быстро, но... - Билан тихо выдыхает, отводя взгляд в сторону. Лазарев молчит. Молчит долго, и тишина между ними такая густая, страшная, совершенно больничная, что Диме становится жутко, что Сережа - его Сережа, бледный, истончившийся, растерянный, истает в отравленный болезнью воздух, и он останется здесь один. - Сере... - Дим, - но Лазарев перебивает его и накрывает своей ладонью прохладную руку Билана. И Дима переводит на нее взгляд. Сухая, тонкая, бледная, равно как и у него - и ему хочется сцеловать его боль с острых выступающих косточек запястий, которые, кажется, вот-вот прорежут кожу, - Дима, - повторяет он тихо, с придыханием, и на самом дне безжизненных карих глаз он видит слабый огонек надежды. - Тогда я сделаю все, чтобы эти полгода были лучшими в твоей жизни. Мужчина не чувствует в его голосе даже дрожи. Речь его твердая, уверенная, сильная, и хоть Сережа говорит тихо, он отчетливо слышит каждое слово, которые, кажется, намертво отпечатываются на изнанке его век. По спине бегут привычные мурашки, и Билан впервые за мучительные годы борьбы с болезнью понимает, что он уверен, что Сережа дальше справится сам. И когда останется один, не сломается. А будет жить. Дима открывает и закрывает рот, немо взирая на него, пытаясь отыскать слова, но их нет. Ничего нет, и даже преследующая постоянно боль стихает, вымываемая растущим в груди ощущением абсолютного, светлого счастья, переполняющего его изнутри. Он сжимает чужую ладонь, переплетая пальцы. Сильный, какой же все-таки Сережа сильный, невообразимо, невозможно, непостижимо сильный. Значит, и он должен быть ему под стать. Безмерно глубокое "спасибо" тонет в нежности, невысказанное, но прозвучавшее в тишине, соединяющей их. Дима закрывает глаза, не сдерживая тихой улыбки. И ему больше не страшно.