From L to B

Из поминального зала Сережа выходит совершенно белый, как полотно. И лицо его абсолютного, идеального алебастрового оттенка - от бескровных дрожащих губ до вмиг впалых скул и изломанного морщинками высокого лба, отчего его привычно теплые карие глаза кажутся совершенно черными, потухшими, глухими провалами без дна. Дима кусает губы, пряча взгляд под козырьком кепки, боясь себя выдать, зная, что ему здесь не место. Что ему нельзя здесь быть. Нельзя поддержать. Все нельзя. Потому он и стоит в отдалении, делая вид, что он - простой зевака, с интересом наблюдающий за чужой трагедией. Путь до кладбища стирается из памяти Димы - все, что его волнует это последняя смс-ка от Сережи, пришедшая к нему три дня назад. «Папа умер» С того дня телефон Лазарева оставался вне зоны доступа, и Билан, не смотря на колкое беспокойство и легкие отзвуки обиды, прекрасно понимал, почему: хоть Сережа и не афишировал это, все равно были те, кто знал. А Лазарев, его гордый, сильный, уверенный Лазарев сейчас был слишком сломлен, чтобы принимать чужую жалость. Даже от самого Димы. И потому он сидит в машине, нервно постукивая пальцем по рулю, попеременно то потянувшись к пачке сигарет, то убирая ее обратно в бардачок, смотрит, ждет, выжидает, и кажется, отмирает с каждой секундой ожидания, ни на минуту не выпуская из поля зрения сгорбленную фигуру Сережи. И только когда все уходят, и он остается там один, Дима решается подойти к нему. Сережа стоит близко-близко к могиле, низко опустив голову, скрыв глаза за темной челкой. Дима думает, что он плачет, но когда подходит ближе - слышит лишь его неровное дыхание и подмечает чуть дрожащие кончики пальцев. И, почти готовый его коснуться, говорит: - Сереж... - но Лазарев его прерывает, и димина рука безвольно опадает вдоль тела. - Нет, Дим, не надо, - и голос его изломан, истреснут, и Дима буквально ощущает, как осыпаются лепестками белых цветов его слова. В груди предательски щемит - это неправильно любить искаженный болью голос, но он ничего не может с собой поделать. - Не сейчас. Сережа стоит, кусая губы, чувствуя рядом родное тепло, и не знает, нужно ли ему сейчас оно. Он и хочет, чтобы его обняли, и чтобы оставили одного, и от этого ощущения вкупе с ничем не сравнимой горечью душит его глубоко в груди. А Дима стоит просто рядом - слишком понимающе, слишком близко, чтобы Сережа не чувствовал себя одиноким, и слишком далеко, чтобы ощущать, что его жалеют. И Лазарев не знает, как выразить насколько он ему благодарен, ведь это больше, чем поддержка. И он в молчаливом жесте находит чужую теплую ладонь и сжимает ее, чувствуя, как пораженно выдыхает Дима. Он смотрит на него краем глаза, позволяя себе слабо и чуть безлико улыбнуться, видя, как меняется от этого лицо Билана. Как светлеют его глаза, как разглаживаются морщинки, как тот поджимает губы, стараясь сдержать нахлынувшие чувства. Это - больше, чем поддержка. Больше, чем сопереживание. Это то единение, когда даже не нужно разделять боль - Дима ее забирает сам каким-то совершенно неведомым образом, и Сереже становится легче. Но слов в нем все еще нет: они истекли в слезы и скупую речь во время прощания, потому он только приваливается к чужому сильному плечу, чувствуя, как боль, сжимающая его грудь в тяжелом вздохе, постепенно отпускает. Дима неловко приобнимает его одной рукой и ему почему-то немного стыдно стоять вот так, перед надгробием отца Лазарева. Он смотрит на свежую могилу и беззвучно повторяет про себя: «Я сделаю все, чтобы он больше никогда не страдал. Обещаю».