From L to B

Сережа вздыхает и выбрасывает паспорт в мусорное ведро. Он изъеден штампами, как молью - ни одного свободного места. Пятый за два года, и отец, если узнает, то обязательно снимет с него шкуру. Впрочем, он и так узнает - он взял за правило отслеживать карту его перелетов, и если бы это не унизило его в глазах окружающих, то вообще нацепил бы сыну на ногу отслеживающий браслет. Два года тайных отношений, два чертовых года скрытых встреч во всех уголках мира, прикрываемые самыми нелепыми причинами. Сережа думает, что еще немного - и он сорвется, совершенно раздавленный этой шекспировской трагикомедией: Вячеслав Юрьевич и Николай Михайлович столкнулись лбами еще в самом начале развития сети крупных отелей, соревнуясь во всем, в чем можно, и с годами это ожесточенное соревнование превратилось в войну. Настоящую войну семей, где они не гнушались никакими, даже самыми мелочными попытками навредить друг другу и выйти сухими из воды. Естественно, что и сыновей они пытались столкнуть лбами, а они столкнулись сердцами. С первой встречи, с первого рукопожатия они нашли друг друга – им была противна эта война, противны методы, что использовали их отцы, но что еще больше свело их – так это непринятие попыток диктовать им то, как они должны жить. И постепенно дружба, скроенная на обоюдном «вопреки», переросла в нечто большее. И потянулись бесконечные перелеты из одной части мира в другую, бессонные ночи в ожидании, лживые разговоры «Да, пап, все хорошо, я собираюсь спать» не дрогнувшим голосом, пока шею и ключицы осыпают жадными, требовательными поцелуями, намеренно случайные фото с пассиями, лишь бы потешить самолюбие отца и поддержать свою конспирацию. Отношения, выстроенные из правды, в итоге окутались поволокой лжи. Сережа опаздывает на три часа и едва может спокойно сидеть в такси, чувствуя, как истекает между пальцев их время, выданное на двоих. Через шесть часов у него самолет, и вместо того, чтобы проводить время с Димой, он сидит в душном такси, лениво скользя взглядом по застывшему в пробках Риму, набившему уже оскомину, выученному до самых мелких достопримечательностей. Лазарев ненавидит Европу. Лазарев искренне ненавидит весь гребаный мир, и он бы с радостью променял его весь, целиком и полностью, на один день в простой, скромной однокомнатной квартире Димы под Москвой, где из мебели – только широкий матрас, а из кухонной утвари – старый чайник да работающая через раз микроволновая печь. Иногда настоящее счастье заключается не в том, что есть, а в том, чего нет. Такси останавливается с легким скрежетом, и Сережа тут же срывается с места, отдавая деньги водителю и даже не подумав взять сдачу, и устремляется к черному ходу, взбегая по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Он даже не успевает постучать в дверь, как она распахивается, и его тут же утягивают в номер и прижимают к этой же двери. Дима утыкается носом куда-то в шею, тяжело вдыхает, касается губами пульсирующей жилки. - Черт, - говорит вместо приветствия, - мне показалось, что я стал забывать запах твоего одеколона. Сережа немеет, растерянный и одухотворенный проявлением слабости, и с легкой улыбкой обнимает Билана, гладя его по плечам. - Сколько у нас времени? – голос его хриплый-хриплый, а в глазах – отчаяние, припорошенное смирением. Они, кажется, смирились, и это – их главный грех. Тот, который однажды уничтожит их изнутри. - Четыре часа, а потом мне нужно в аэропорт. Я вообще не знаю, как отец отпустил меня сюда, – шепчет Сережа в мягкие губы, выцеловывая их после каждого слова, впитывая знакомый запах терпких сигарет. – У меня остается все меньше и меньше оправданий. - Тогда к черту все. Притворись на эти четыре часа только моим, - сильные руки избавляют его от пиджака, и по полу с громким звоном скачет монетка, выпавшая из внутреннего кармана. Они провожают ее взглядами, прежде чем Лазарев наклоняется, подбирая ее. Ею оказывается чудом завалявшийся под подкладкой пенни, сохранившийся с их самой первой встречи в наспех снятом загородном доме где-то под Лондоном, где их едва-едва не раскрыли. Сережа усмехается, потирая ребристую поверхность кончиками пальцев, и аккуратно опускает ее в нагрудный карман диминой ветровки. - Это зачем еще? Чтобы вернуться сюда еще раз? – он вскидывает бровь так, как это делает только Билан, и у Сережи на мгновение перехватывает дыхание. - Нет, - он едва касается его скул, сохраняя в тактильной памяти ощущение чужой разгоряченной кожи. – Это чтобы возвращаться к тебе. Всегда.