From L to B

«Все будет хорошо». Сергей привычно стискивает зубы, почти физически ощущая, как противно скрипят на зубах эти слова, изящной черной буквенной змеей обвивающие запястье, перетянутое темной лентой напульсника. Это, наверное, самая отвратительная фраза, которая могла бы быть. Если говорят, что все будет хорошо – определенно так не будет. А если это еще и последние слова твоего соулмейта – тем более. Лазарев научился не вздрагивать каждый раз, когда ее слышит; приучился не искать скрытый подтекст; заставил себя не выискивать в человеке напротив миг приближающейся гибели. За последние годы он научился многому, особенно игнорированию факта существования этой фразы, но все равно желудок делает кульбит каждый раз, стоит лишь ее услышать. Если бы ее можно было стереть/вырезать/зашрамировать/скрыть за татуировкой/сделать что угодно, лишь бы изничтожить с собственного тела – Сергей бы давно это уже сделал. Но предсмертные слова все равно бы проявились поверх любого рисунка, проступили сквозь рубцы шрамов, кровью выступили на обнажившихся мышцах. Как нестираемое клеймо, выжженное на мягких тканях и, быть может, даже на самих костях. Единственное, о чем он жалеет – даже больше того, что эта надпись вообще есть на его теле, так о том, что после последнего слова не стоит знака препинания. Что это? Будет ли это вопрос? Утверждение? Слова поддержки? Отчаянный крик? Этого знания Лазарев был лишен. И хотел бы, чтобы так в итоге и осталось. Билану в этом плане одновременно и сложнее, и проще – Дима бы рад скрыть надпись, но она слишком заметна – буквы его имени растянулись на вторых фалангах пальцев левой руки - от безымянного до указательного. Только в отличие от многих других, это не фраза, не случайное слово, а собственное имя. И это не официальное «Дмитрий», не настоящее «Виктор», не привычное «Дима», а короткое, на грани интимности и опасной привязанности «Дим». По одной букве на помеченном пальце. И оно вызывает недоумение; пустое и непонятное, оно может быть чем угодно: как последним выдохом на смертном одре в глубокой старости или случайным окликом на оживленной улице за несколько секунд до страшной аварии, так и вообще чем угодно. Оно слишком обезличенно фактами, чтобы представить, что именно будет. Или как. Они никогда не обсуждают этого, и никогда не касаются этой темы, предпочитая каждый оставаться со своими мыслями. Когда Дима смотрит на черные витые буквы, то думает, что у Бога весьма изощренное чувство юмора. Думает, какая же фраза на теле его соулмейта. Думает, будет ли у него такой же почерк, и возможно ли его по нему узнать. Дима много о чем думает, повторяя изгибы вытатуированных природой букв. А Сергей не думает ни о чем, искренне не понимая в чем смысл родственной души, если ты узнаешь ее только в момент смерти. И потому их вполне устраивают они сами и то что между ними. Ведь это явно не то, что могло бы связать соулмейтов; это не глубокая душевная связь, не отношения, соединяющие воедино; это даже близко не похоже на настоящую любовь. Это больше сродни привязанности, перетекшей из банальной страсти, выпитой из едва осязаемого страха, слепленной из глухого одиночества. Лазарев никогда не позволял себе, да и не особо хотел назвать его коротким и раздражающим «Дим». А Билан совершенно не был из тех, кто обещал бы, что все обязательно будет хорошо, или вообще обещал бы что-нибудь. Отношения без отношений. Именно потому, Лазарев не чувствуя сожаления, изменял. Именно потому Билан без особых мук совести пропадал и появлялся, когда этого хотел сам. Обоюдно без обязательств. И главное – без предопределенного конца, черной тушью выгравированного на их коже. * * * В душном московскому аэропорту они сидят в полной тишине, через сиденье друг от друга, и опустив козырьки кепок пониже, стараясь остаться незамеченными, в ожидании самолета до Лиссабона. Время тянется непривычно долго, и блуждающий взгляд скучающего Сергея сам собой упирается в буквы на пальцах Димы. Эта тема никогда не была табу, но на интуитивном уровне они ее старались избегать. И однажды натолкнувшись на нежелание Лазарева показать ему свои слова, Дима спокойно отступил и больше никогда не настаивал. Но в этот раз было удушающе-жарко, не смотря на гудящие кондиционеры, в груди клубилось непонятное беспокойство, мерцающий темным экран телефона напоминал о забытой в квартире зарядке, а темные буквы манили взгляд. - Это сложно, когда ты не можешь их толком спрятать? - спрашивает Сергей, чуть поднимая голову, и вздрагивает, когда Дима окидывает его темным взглядом, неопределенно хмыкая. И долго молчит, прежде чем ответить. - Немного, но постепенно привыкаешь. Скорее вся сложность в том, что это – мое собственное имя. И меня нередко так зовут, и быть может, мой соулмейт уже давно мертв, а я этого даже не понял. - Понимаю, - язвительный смешок вырывается из горла Лазарева прежде, чем он успевает его сдержать, и почти сразу же виновато поднимает руки: - Прости. Но я правда понимаю. И больше, чем бы хотелось. До них никому нет дела – привычная суета, облаченная в гулкий звон пчелиного роя, вытравливает из окружающих всяческое любопытство. И Дима вдруг спрашивает прямо: - И какие же тогда они? - Слишком банальные, - Лазарев сдается и отводит взгляд, непроизвольно сжимая окольцованное мягкой тканью запястье. – Я, может, даже слышу их чаще, чем ты свое имя, - он не желает произносить фразу вслух, отчаянно боясь, что стоит сказать, и она обретет физическую форму. – Идем. Наш рейс объявили. * * * Первый час полета проходит легко, но потом они входят в зону турбулентности. Самолет ощутимо потряхивает, и Сергей вздрагивает, сжимая подлокотники так, что белеют пальцы. Он отчего-то панически жалеет, что не успел позвонить сыну, прежде чем телефон окончательно сел, потратив время на разговор с Димой – и эта мысль, резкая и колкая, вкручивается острым спазмом глубоко в мозг, и он жмурится – до плывущих бензиновой пленкой цветных кругов перед внутренним взором. А Билан перегибается через подлокотник своего кресла, и накрывает его ладонь своею, неврахактерно, неправильно, ободряюще улыбаясь. Лазарев старается не думать, есть ли какой-то скрытый и нехороший смысл в том, что буквы на пальцах Димы оказываются аккурат над его. Самолет встряхивает еще раз, и Сергею кажется, что он слышит, как надсадно и рвано скрипит обшивка, а пластмассовый стаканчик нервно танцует на так и не поднятом столике. Прохладные пальцы легко поглаживают запястье, и буквы будто вспыхивают огнем. Лазарев нервно облизывает губы. - Дим… Билан в ответ мягко улыбается. - Все будет хорошо.