(sieben minuten)

Боль, проползающая по напитанным водой венам и растекающаяся сожженными шипами прекрасно-алой розы; остаётся где-то в области сжимающихся, будто железными тисками висков. Голоса, мешающиеся в голове и отдающие эхом, взрывая наполненные прозрачной жидкостью перепонки; расплываются слабыми волнами и уходят-приходят снова.

Отсутствие дна.

Что может быть общего у предложений, наполненных пустыми тщетными чувствами, что заполняются водой; смешана с хлоркой и эхом, кажется, так и оставшемся в чужой, набитой невыносимыми фантазиями и бешеными образами, рассеянными семенами одуванчиков, голове?

Он.

Его победная до этого улыбка и вечное первое место; рекорды, побитые на банальное «слабо» постоянно ухмыляющегося тренера и, наверное, уверенность, полностью смешанная с реальностью. Всё это — и, наверное, всё-таки ещё больше — осталось позади, отдаваясь лишь монохромными вырезками из местных газет, тихим плачем матери по вечерам, когда не спится (а не спится всегда) и друзьями — а точнее, их полным отсутствием. Ещё тогда, улыбаясь с высокого олимпа, где ярко-красным было приклеено это «I»; ещё тогда, когда золотая медаль — очередная — блестела, переливаясь разными оттенками аурума, словно и его радостный и буквально мешающий коктейль чувств взгляд; ещё тогда и именно тогда Дэхви и подумать не мог, что когда-то наполненные пустотой и бессмысленностью предложения станут частью его жизни, навсегда проложив фундамент из несуществующего. « — Боль?» — Дэ снова печально ухмыляется уголками губ, записывая видео-дневник. Наверное, чисто из-за того, что так попросили делать, немного теребя край вязанной розовой кофты, надетой «под»; умоляли печальным взглядом те самые люди в белых халатах. « — Мы говорим о физической? Тогда нет — ничего не болит. Хотя вчера я упал с собственной кровати. Не помню как. И помнить не хочу». « — Голоса? Я бы солгал, сказав, что не слышу ни-че-го. Но да. Голоса — кругом. Они будто приходят в одну секунду, чтобы сказать — но похоже лишь на рой пчёл. И «улетают» также быстро, как и приходят. И в такие моменты складывается ощущение, что мы — самый настоящий симбиоз. Мицелий, что растёт вместе». « — Отсутствие дна? Помню ли я об этом?» — Ли касается холодной из-за открытого окна спиной мягкого изголовья кровати, пытаясь привести и без того беспорядочные мысли в порядок. « — Темнота. Тишина. И те голоса — как эхом. Мне страшно, когда я понимаю, что не могу плыть дальше. И выплыть тоже». Они редко говорят об этом, но доктор спрашивает снова и снова. «Это важно, Дэхви» — Дэ слушает, качая головой, но понимает, что ему уже давно без разницы. Врачи называют это лишь банальным «проявлением симптомов», звучащим без всяких эмоций, будто не в данный момент ломается чья-то до этого прекрасная и действительно наполненная красками жизнь; Дэхви же называет это «концом». И не важно, кто из них прав — и не играет роли, на чью сторону встанет его мать или хлопающий в особо плохие дни по плечу отец, потому что это ничего никогда не изменит; не поменяет; не повернёт в другую — солнечную и сияющую акварелью сторону. То, что стало частью Ли Дэхви, наделив голосами, сумасшедшими фантазиями и разливом красок и выходящими за грань нормального образами, ещё задолго до его рождения, врачи назвали «шизофренией».

Шизофрени́я, ранее лат. dementia praecox («слабоумие преждевременное») — полиморфное психическое расстройство или группа психических расстройств, связанное с распадом процессов мышления и эмоциональных реакций.

Шизофрения, ранее «неведомое мне» — К О Н Е Ц.

***

— Готов к заплыву? — женщина в спортивной растянутой майке и свистком на шее слабо улыбается уголками бесцветных губ, уже заранее прокручивая в голове наполненный жаждой победы и отвагой ответ. — Как будто Вы не знаете, — Дэхви довольно ухмыляется, понимая, что та понимает его без лишних слов и каких-либо жестов. — Я думаю, что ты слишком уверен, — она по-доброму смеётся, снова бросаясь словами «в шутку» — совсем детскую будто. — Не нужно забывать, что забравшись даже так высоко, как сделал это ты — можно легко упасть. Она не говорит «удачи» или такое банальное и порой фальшивое «я верю в тебя», потому что Дэхви не нуждается — и не обязан никому говорить «спасибо». И пока силуэт женщины в этой спортивной майке-футболке расползается где-то вдали, Дэ остаётся здесь — на старой, но заново выкрашенной лавке в раздевалке, где снова пахнет сыростью, чужим одеколоном и вонючими потными кроссовками вперемешку с клубничными конфетами. ... На трибунах — новых, в отличие от скамеек в раздевалке — снова шумно и как-то слишком активно, заставляя чужую яркую и не очень одежду переливаться разными оттенками, то сливаясь в одну непонятную грязную каплю акварели, то возвращаясь в реальность и раскладываясь непонятной мозаикой в чужих разбегающихся по помещению глазах. Сигнал звучит фанфарами предстоящей победы и азартом, играющем в лёгких горячим, что мешается с сыростью, воздухом. Очередной вдох получается каким-то рваным и по-странному громким, заставляя стоящего рядом соперника напрячься. На несколько секунд складывается чёткое ощущение, будто секундная стрелка, и правда, остановилась. Дэхви чувствует воду, окунаясь в неё, будто в обычную тёплую ванну с мягкой пеной, играющей на руках; он там — не дышит, задерживая дыхание и даже не пытается остановиться, видя лишь цель, оканчивающуюся там — на чужом секундомере. «Ли Дэхви впереди!» — Дэ на удивление, словно сквозь слой нескольких подушек слышит доносящийся голос комментатора и непроизвольно мысленно соглашается. «Только посмотрите, какой большой отрыв!»

Боль.

Шум и голоса, мешающиеся в голове, словно плохо сваренной манной кашей.

Отсутствие дна; Дэхви чувствует наступающую панику, заставляющую его буквально задыхаться и ощущать пронзающую боль в груди; вода мешается, будто разрываясь на молекулы перед глазами, а затем становится чёрной и монохромной местами — непроглядной, заполняющейся блестящими точками — словно звездное ночное небо. Воздуха нет — он будто испарился окончательно, освобождая крамольный, затаившийся до этого в теле, крик; Дэ хрипит, но не слышит сам себя, опускаясь на дно, которого нет — покрыто звёздным полотном.

К О Н Е Ц

***

Что произошло тогда?

Первое проявление шизофрении, оставшееся в его памяти самым настоящим наличием беспомощности и отчаяния, когда собственные руки тянут не вверх — и даже не в сторону; только туда — на дно; двойное дно, которого нет; тот момент, когда вода, навсегда поселившаяся в посиневших венах, становится твоим врагом; когда глаза и уши выставляют себя лишь лживой марионеткой твоего свихнувшегося разума. Дэхви не может верить ничему, что видит, слышит и даже чувствует — всё это становится таким тщетным, пропитанным ложью и фальшивостью от самого начала и до не внушающего доверия конца. Ощущение, будто сходишь с ума — а так и есть. Вода, когда-то служившая самым настоящим домом и убежищем, превратилась лишь в черную жижу, больше не имеющую никакого значения и чувства, кроме постигшего его тогда страха; и эти волны больше напоминают точечные удары лезвием ножа, нежели когда-то приятные касания к коже. Изо дня в день, не изменяя собственным «традициям» и приевшимся и даже кажется просочившемся под кожу привычкам, Дэхви сидит здесь, чувствуя привычную влагу в собственных лёгких; здесь, но уже дальше, чем было положено когда-то — уже забылось, хоть и было не так давно. Он чувствует руками край новых трибун возле бассейна, действительно смотря свысока — забрался на самую вершину, чтобы быть так далеко, как только это возможно. Они — его бывшая команда, тренируются здесь, потому что в жизни других ничего не меняется; их это не касается. И Дэхви порой завидует, наблюдая за тем человеком, который когда-то носил звание лишь «второго» и «ты лучший, но после Дэхви, конечно же»; тот, кто поблагодарил этот мир за придуманную когда-то шизофрению. И пусть это звучит подло — ведь здесь порой не всегда бывает место честным играм и таким же в пору победам. Сейчас здесь пусто — буквально отдаёт своей тщетностью. Потому что «это моё время» — и Дэхви слабо улыбается, вспоминая все свои когда-то былые тренировки; и даже детство, когда он не видел ничего, кроме этого огромного в его глазах — на тот момент — бассейна, буквально поглощающего чужие жизни. Так ему казалось несколько назад; и прямо сейчас.

Время, когда никогда и никем не будет занято.

— Сэм, ты можешь оставить свои вещи в том шкафчике! Дэхви слышит знакомый почти с самого детства голос и замирает, не в силах сделать ещё хоть что-то; дышит через раз, пытаясь найти смелости хотя бы шевельнуться. «Что происходит?» — Да, хорошо! Дэ срывается с места, чувствуя, как боль и напряжение сливаются воедино, скапливаясь темно-синим осадком где-то на рёбрах. И это «что происходит?» стучит в висках, отдаваясь ноющей болью. «Наверное, это просто дочь тренера; пришла проведать маму» — он успокаивает себя снова и снова, вращая эту мысль в голове с новой силой, но не может поверить в то, что не может являться реальностью. — Эй, — выходит нагло, с каким-то вырывающимся из растерзанных лёгких «наезда». — Ничего не перепутал? Дэхви смотрит на парня, что, кажется, замирает на месте, так и не успев открыть железный, ранее принадлежавший Ли, шкафчик. У него карии, словно остывший кофе, глаза, кажется, смешанные с атлантическим океаном в радужке и пребывавшая пару секунд назад на линии губ слабая, но тёплая, будто раннее майское солнце, улыбка. Он смотрит с возмущением и так и оставшемся висеть в воздухе вопросом, будто не пытаясь ответить ни на что. — Прости? — у него выпадают ключи из рук, а дверь так и остаётся закрытой — закрытой Дэхви (навсегда). — Что ты тут делаешь? Ты знаешь, что посторонним сюда нельзя? — Что ты несёшь? По Дэхви видно, как он набирает в лёгкие побольше воздуха; тяжело вздыхает и прикрывает глаза, будто показывая раздражение всем телом. Его достало — где-то последняя простуженная самоуверенность рушится на пепел сгоревших медалей вкупе с выброшенными в мусор газетными вырезками. — Сэм, почему ты так долго? — тренер появляется совсем внезапно, разряжая сложившуюся атмосферу своим спокойным и даже мягким на восприятие голосом. — Дэхви? Ты-то сюда зачем попал? — Это он сюда как попал? — нотки раздражения превращаются в те самые «ноты», уже наигрывая первые аккорды вселенской злости. Его бесит до сжатых в кулаки побелевших пальцев и скрипа зубов; до остановившейся Земли и вылеченной шизофрении; до красок жизни, которые больше никогда не соберутся вновь; до... невозможности. — Ким Самуэль — новый член нашей команды, Дэхви. — Нет. Этого не может б- — Мне жаль, Дэхви, — её обычно спокойный мягкий голос принимает границы печали и тоски, которой в жизни Дэ хватит на пару сотню других, никогда не видевших странные картины в существующей-несуществующей реальности людей и больше. — А мне нет! Это несправедливо! Я сделал достаточно, чтобы забывать обо мне вот так! У Дэхви сбитое дыхание и разочарование с испугом, что играют в глазах остатками сгоревшей гордости. «Это не должно заканчиваться вот так» — или, по крайней мере, не сейчас, когда любое изменение ударяет тупым ножом. — Дэ, прекрати, — тянет она, пытаясь успокоить. — То, что было твоим — больше не твоё. Смирись, пожалуйста. Прекрати жить глупыми фантазиями и цепляться за каждую вещь, которая когда-то принадлежала тебе. — Вся моя жизнь и есть — глупые фантазии, — Дэхви зол, выдавая это будто механическим подрагиванием уголков ссохшихся от напряжение губ и слезами, что заполонили глаза, не желая пролиться вот так — в пустоту, от которой лишь темно-синие сгустки печали и разъевшей грудь, будто кислотой, болью. — Хорошо. Желаю вам удачи. Дэхви закидывает недавно лежащую в шкафчике спортивную сумку на плечо, не желая иметь с этим местом ещё что-то общее; да, нужно отпустить вот так — без всяких сожалений и обид; остаться тут лишь воспоминанием и «а вот у него было столько всего, а сейчас нет ничего», потому что было отобрано в одно мгновение. Ли и чувствует себя также погано — за одну секунду стать пустым навсегда. — Я не это хотела сказать! Но Дэ уже всё равно, когда он в полном одиночестве заворачивает за очередной угол коридора и пропадает в тусклом свете включенных через одну лампочек.

Не может доверять глазам.

Не может доверять тому, что слышит.

Не может доверять самому себе. Учитель снова кричит, кажется, осознав вес тех слов, что были сказаны несколько минут назад; но её нет рядом, потому что кому захочется бежать уже за потерявшимся человеком, которому, кажется, больше не нужна ничья помощь. Он не может отличить фантазию от реальности; и это самое ужасное, что могло с ним произойти. И порой, принимая ту самую сумасшедшую «фантазию» за реальность, он впервые действительно за все эти годы чувствует себя нормальным и адекватным человеком — каким-то «своим», нежели раньше; будто нашёл отражение внутреннего разноцветного сумасшедшего мира, что теперь видит в той самой несуществующей для других реальности. — Кто выключил свет? Темнота, резко пробирающаяся куда-то внутрь и заигрывающаяся с ним разноцветными блестящими красками, что появляются на мгновение, а затем вновь пропадают из вида; заставляют забыть о своём присутствии и вновь горят где-то отголосками прошлого пребывания. — Выключил? Так я же включила, Дэхви. С тобой всё хорошо? Уборщица; Дэхви узнаёт её по голосу и манере общения, будто в конце она обязана говорить «сынок» или «милок», но сдерживается каждый раз, не решаясь потерять из-за этого работу.

Но Дэхви, и правда, не в порядке. И никогда не будет в порядке.

— Ты обронил. Наконец-то свет загорается снова (но только для Дэхви), хотя уборщица продолжает стоять на месте; И Дэ почему-то хочется верить, что это всего лишь проблемы с проводкой или что-то такое — он в этом, и правда, не разбирается; по крайней мере, не так хорошо, как в собственной медицинской карточке. Он смотрит на переминающегося с ноги на ногу Самуэля и хочет сказать ему всё, что думает об этом ситуации, о собственных чувствах, о злости и несправедливости, о его слишком доброй улыбке и о том, что он почему-то даже не может сейчас по-нормальному сердиться. И вообще, обо всём. Но молчит, давясь собственными словами и невысказанными предложениями. У него в руках ключи от шкафчика и пара клубничных конфет — тренер всегда давала их участникам команды в знак поддержки. — Если это так важно для тебя, то я могу делить шкафчик с кем-нибудь другим. Я редко занимаю много места. Так что оставь себе. Дэхви молчит, наблюдая за тем, как Сэм берёт его руку, чтобы вложить ключи в ладонь и закрыть пальцами поверх — так надежнее — по крайней мере, так кажется им обоим. И Самуэль улыбается, будто пытаясь заставить Дэ сделать также. Но тщетно. — Не за что. Дэхви не скажет «Спасибо», а Сэму и не нужно. Он и так произносит своё «не за что», потому что понимает; наверное, даже больше, чем и сам Дэхви.

Став однажды частью чего-то, ты становишься незаменимым механизмом. По крайней мере, так думал Ли.

А Самуэль вообще не думал, лишь смотря на Дэхви и сквозь него одновременно. У него всё ещё какая-то слишком глупая добрая улыбка и невинность в глазах, от которой хочется плакать. Именно в этот момент Дэ и понимает, что чувствует себя больше, чем просто-напросто отвратно и хорошо одновременно. — Приходи посмотреть, когда я буду тренироваться в субботу. Я буду рад, Ли Дэхви.

И он уходит, оставив Ли давиться воздухом, забившемся в лёгких.

Ключи тёплые, будто пропитанные ароматом клубничных конфет и остатками присутствиями Сэма. Дэхви смотрит на них и не хочет верить, что Сэм оставляет ему свой брелок с изображением какой-то странной клубники — она действительно желтая или?..

Полёт — самостоятельное перемещение объекта в газообразной среде или вакууме.

Полёт — чувствовать тёплые ключи в своих ладонях и пытаться злиться, когда не хочется от слова «совсем».