(sieben minuten)

Красная сумка падает на недавно выкрашенную деревянную лавку, что уже пошла трещинами из-за количества влаги, обрушившейся на неё, словно не заканчивающимися ливнями; Сэм тяжело вздыхает, проверяя день недели на мобильнике, где на ярком-синем экране высвечивается «суббота». Звучит больше, чем обнадеживающее, заставляя Кима слабо улыбнуться уголками искусанных губ и воспрянуть недавно ушедшем, кажется, навсегда духом. Этот день недели становится словно каким-то историческим событием в его жизни, давая поверить в лучшее развитие событий; попробовать помечтать и также мечтательно улыбнуться, представляя их встречу; наверное, чисто из-за того, что желание увидеть Дэхви становится больше, чем катастрофически важным. Потому что Ли Дэхви — отражение приобретения и потерянности; борьбы и смирения, приходящего-уходящего, кажется, на каждый последующий вздох; потому он — и есть то самое противоречие, мешающее реальность и фантазию. ... Тренер же встречает его уже на месте, смотря на свои уже промокшие, но всё ещё работающие часы на левой руке; скользит взглядом по достаточно нервному, но довольному парню, что почему-то с каждой секундой нахождения в помещении всё больше теряет недавно радостную улыбку, поселившуюся на линии его покрасневших из-за частых покусываний губ. — Здравствуй, — проговаривает она — как всегда слишком успокаивающе и мягко; не похоже на то, что она вообще умеет кричать — но ровно до тех пор, пока ты с успехом и привычным её взгляду удовольствием выполняешь норму и улучшаешь предыдущие результаты с каждым днём всё больше и больше, не останавливаясь на достигнутом с наплевательским отношением к собственному труду и усилиям тренера. — Как всегда вовремя. Твоя пунктуальность уже является неким залогом успеха. — Здравствуйте, — словно очнувшись от транса, почти неразборчиво мямлит Ким, пытаясь деть куда-то вдруг оказавшиеся ненужные руки. — Рад слышать это от Вас. — Ты кого-то ищешь? Женщина замечает это по словно бегающим из стороны в сторону глазам, что так и не находят необходимый и такой, кажется, действительно нужный объект, способный успокоить чужие и натянутые, будто уже наполовину порванная струна, нервы; по неловким дотрагиванием одной руки до пальцев другой; и это тихое, но слишком заметное переминание с ноги на ногу — выходит больше, чем неловко, даже если учитывать скользкую поверхность, на которой, пока не решаясь войти в теплую воду, продолжает мяться будто потерявшийся в пространстве и собственных разочаровавших его размышлениях Ким. — Нет, никого, — в одну секунду отрезает Самуэль, понимая, что попался, словно маленький пятилетний, не умеющий скрывать свои эмоции и желания, ребёнок. Наверное, на пару мгновений ему действительно становится стыдно, а потом это скользящее по натянутым нервам чувство отходит на второй почти незаметный никому, кроме него самого план, уступая коварное место разочарованию. — Уверен? — учитель смотрит с высыпающимся словно на кожу Сэма подозрением и вопросительно приподнимает бровь, пытаясь заставить рассказать ей хоть каплю того, что творится в его ещё почти ничего не соображающей подростковой голове. — Это может заставить тебя постоянно отвлекаться. И тогда мне придется повысить голос, чего я делать совершенно не хочу. Сам понимаешь. — Нет, всё нормально. Поверьте мне. Для Сэма всё здесь, и правда, в новинку — именно поэтому он не хочет становиться чей-то преградой, мешаться или портить отношения, так и не сумев наладить их толком со всеми. Потому что Самуэль, как бы странно и погано это не звучало, всё ещё живёт детством, что никак не разлетится букетом разноцветных радужных, переливающихся на солнце, шаров и не разнесется по майскому ветру блестящими, взрывающимися на ходу мыльными пузырями. Он почти никого не знает, кроме уже полюбившегося и вошедшего в доверие тренера, пары симпатичных девчонок из другой команды чужого тренера-мужчины и... Неважно. Просто, наверное, Сэму нужно научиться быть более холодным и строгим к людям и их желаниям, потому что те никогда не обращали внимания на его; и может быть именно тогда всё и встало бы на свои законные места, не имея никакого иного выхода. Но тогда, стоя перед н и м и отдавая ключи с собственным брелком и доброй полуулыбкой на лице, Сэм не мог просто взять и спокойно просто-напросто наплевать на его чувства, развернуться и уйти, так и не сделав ничего толком. Потому что Дэхви, и правда, не заслужил такого отношения — по крайней мере, так думает Ким Самуэль. — Что же... Тогда давай начнём. У неё на губах играет линия слабой и приносящей ещё больше уверенности улыбки вкупе с добродушным взглядом. Самуэль ещё никогда не видел такого понимающего и, кажется, смотрящего сквозь тебя учителя, которому не нужно было говорить о своих проблемах или пытаться намекнуть; ощущение, будто она понимает всё просто так — без каких-то лишних и совсем ненужных слов.

***

— Ты хорошо поработал, — тренер смотрит на сегодняшний результат и довольно улыбается. — Ты напоминаешь мне Дэхви. Наверное, она и сама понимает, что сравнивать совершенно разных учеников — ходит на грани «непрофессионализма», но ничего не может с этим поделать, просто как-то совсем по-радостному улыбаясь, словно самой себе; наверное, на неё просто-напросто, как и на других бывших болельщиков и знакомых Дэхви, находит постепенная ностальгия по тем дням, когда он уверенно ухмылялся и принимал победы как должное; но даже тогда в нём не было ни грамма злости и нарциссизма; и именно за это и приложенные усилия он и получил свою долю безграничной и сияющей будто красно-малиновым зрительской и тренерской любви. — Просто... Я редко встречаю таких способных учебников, которые не просто полагаются на свой талант, желая прокатиться только на этом, но ещё и прикладывают максимум усилий, чтобы стать лучше. Это называют упорством, Сэм. И именно в этом вы чертовски похожи, — она смотрит на застывшего на месте Кима с мокрыми волосами; некоторые локоны как назло прилипли к влажному лбу. — Извини, если тебе неприятно это сравнение... — Нет, — резко. — То, что его выперли из-за употребление наркотиков — не означает, что он перестал быть тем самым Дэхви, достойным уважения в своих кругах и не только. — Газеты врут, Сэм. Как и интернет. Как и люди. Как и наши мысли. Как и мы порой сами себе. Самуэль не совсем понимает, что тренер имеет ввиду, говоря всё это и смотря на него как-то совсем расстроенно, будто она действительно верила, что он — и только он никогда не поверит в ту самую сказанную и написанную будто везде чушь. — Тогда?.. Что с ним произошло на самом деле? — Я не имею права говорить об этом, Сэм, — вздыхает она — как-то, наверное, всё-таки расстроенно, словно эта ситуация её коснулась почти также остро, как и виновника всего произошедшего, что так и не появился здесь, наверное, пропустив чужую доброту сквозь пальцы — словно сигаретный, уплывающий в открытое кем-то окно сигаретный дым клубничных сигарет. — Ты можешь спросить об этом самого Дэхви, но знай — это может заставить его ненавидеть тебя. А учитывая вес его ещё устоявшегося слова в наших кругах, несмотря на произошедшее, я бы не советовала иметь такую славу. — Спасибо. Самуэль и сам не знает, почему говорит на всё сказанное тренером именно это, а не что-то другое; а уж тем более почему не пытается поддержать беседу, ответить что-то действительно дельное, попытавшись выведать ещё немного, что могло бы хотя бы намекнуть о том, что произошло тогда — на тех самых соревнованиях, которые Дэхви, и правда, запомнит навсегда. — Да, — сама, наверное, не понимая, на что именно она отвечает, для «просто так» произносит женщина, вновь скользя внимательным взглядом по наручным часам. — Время вышло. Можешь быть свободен. И Сэм кивает, тем самым прощаясь одним-единственным и уже привычным жестом с тренером, что тяжело вздыхает в ответную, понимая, что ей предстоит ещё пара занятий, прежде чем она сама окажется свободной также, как и уходящий и будто ускользающий сквозь пальцы в коридор Ким Самуэль. Ким же не думает ни о чем, вспоминая только потерянный взгляд Дэхви и, кажется, те самые противоречивые и непонятные даже ему самому чувства, разрывающие его изнутри, подобно неизвестно откуда взявшемуся урагану; торнадо, что решил навестить его в самый неподходящий момент, имя которому Ким Самуэль. — Привет, — слишком неожиданно, будто из-за угла. Он встречает его только сейчас, когда тот слабо, но слишком по-хитрому ухмыльнувшись, осматривает Сэма с ног до головы, будто пытаясь утолить своё безграничное, льющееся из краев, любопытство. У него непривычно голубые глаза — опять эти чертовы линзы, которые придется снимать — и выкрашенные в белый волосы; худощавое тело и раздраженное выражение лица, что буквально выливается своим недовольством на всё в радиусе километра. — Привет, — Сэм не находит ещё что-то, чтобы сказать в ответную на не самое дружелюбное в его жизни приветствие; выходит с неким подозрением и будто вопросом на конце, нежели «точкой», поставленной в их состоявшемся знакомстве. — Так значит, это ты тот самый «новенький», о котором говорила тренер? — его взгляд буквально полон оценки, кажется, выходящей за рамки его ожиданий. — Да. — Ну да. Какой ушёл — примерно такого и приняли на его место, — на привычно бесцветный тон приходит некая брезгливость и немой упрёк, наверное, более серьезный, чем недавно оценивающий взгляд, так и говорящий о том, что парень совершенно не видит в нём даже человека, достойного находиться тут, не говоря о том, чтобы иметь желание рассмотреть в нём своего соперника. — Как твоё имя? — выходит достаточно резко, и Ким удивляется сам себе, понимая, что почему-то начинает чувствовать зарывающееся в груди раздражение. — Ах, этот молодняк... Хорошо. Рен. Надеюсь, тебе это говорит о чем-нибудь. Например, о том, что нужно засунуть свой язык куда подальше и боготворить моё присутствие, пока не достигнешь того, чего добился я. — А Дэхви делал так в твоём присутствии? — Так делали все. — Не лги хотя бы самому себе, — Сэм довольно ухмыляется, чувствуя вкус мини-победы в этом наполненном противоречиями споре. — Всё равно же не выйдет. Он спокойно достаёт из своего шкафчика сменную одежду, недавно аккуратно сложенную там; разбирается с выглаженной майкой с приторным запахом клубники и чёрными джинсами, свернутыми в один непонятный ком под предлогом «всё равно им ничего не будет». — Дэхви больше ничего не стоит. — Люди не имеют цену, Рен. Самуэль не хочет спорить или портить отношения окончательно, потому что по раздражительному злому тону своего недавно спокойного нахального собеседника Сэм понимает лишь одно — именно сегодня и пока что только сегодня он выиграл, успев задеть за живое, что наверняка продолжает ныть у номера «два» даже после того, как он всё-таки смог — пусть даже и таким способом — стать номером «один». — Такие как ты — определенно нет. — Ты всегда такой противный? — Сэм хмыкает как-то совсем по-доброму, что наконец-то становится его обычной ответной реакцией на непривычную атмосферу, буквально пропитанную встречей «двух циклонов». — Не вижу смысла отвечать на это. — Твоё дело. И прежде чем Рен растерянно, совершенно не ожидая такого ответа, хватает свои вещи, быстро распределяя их по шкафчику, Сэм успевает заметить в его руках упаковку обезболивающего, лишь подогревающего и без того достаточно сильное любопытство.

***

Когда Сэм выходит на улицу, полностью окутанный солнцем, пусть и, кажется, уходящем, чтобы уступить место более меланхоличной луне; впитывает в себя остатки тепла и легкого ветра, что играет с локонами уже высохших волос и краем растянутой нежно-фиолетовой футболки; когда Сэм оказывается на пороге здания, то он никак уже не мечтает увидеть сидящего на самой нижней и, кажется, действительно чертовски грязной ступени того самого потерянного для всех и навсегда Ли Дэхви. Он молчит, не подавая никаких признаков жизни; теребит в руках что-то, что каждый чёртов раз издает звенящий звук, больше напоминающий маленький колокольчик, нежели что-то другое. У Дэхви почему-то влажные местами волосы и грустная улыбка, большая напоминающая ностальгию, что переходит границы отчаяния, играющего в радужке потерянных где-то везде и нигде одновременно глаз. Сэм усаживается рядом, хоть и понимает, что джинсы вряд ли останутся чистыми после всего, что переживают прямо сейчас, впитывая в себя уже успевшую высохнуть грязь и пыль, скопившуюся здесь от автомобилей и уличной обуви постоянно шныряющих туда-сюда учеников. — Привет, — первое, что приходит в голову Кима — так это банальное донельзя приветствие, которое кажется сейчас самым правильным из всего, что можно было бы сказать. — Привет, — каким-то механическим и бесцветным голосом отвечает Дэ, словно на автомате, не совсем понимая происходящее вокруг него и в нём тоже. — Почему ты не зашёл внутрь? — Меня не пускала охрана. Самуэль поворачивается, чтобы посмотреть на входную дверь, но не видит никого, кроме бродячей потрепанной кошки, что снова ошивается рядом в надежде на людскую доброту и спустившуюся с небес милость в виде очередной порции еды. — Там никого нет, — как-то растерянно, будто сомневаясь в своих словах, смотря в сторону ещё раз, сообщает Сэм, пытаясь быть как можно мягче. — Нет, есть, — выходит с какой-то слишком детской обидой в голосе. — Ах, ладно, — не решаясь спорить и будто понимая, что это бесполезно и может сделать только хуже, чем есть сейчас, с тяжелым вздохом соглашается Сэм, смотря на предмет, что постоянно крутится в чужих руках из стороны в сторону. Ключи; те самые ключи от шкафчика. — Как давно ты тут сидишь? — Около двух часов, — ощущение, будто это не говорит тот самый Дэхви, которого Самуэль знал по статьям в интернете и словам знакомых пловцов. — Они не пускали меня. — Прости, что заставил тебя ждать. Я не думал, что ты придешь, потому что не увидел тебя на трибунах... Хочешь мороженного за ожидание? Какое ты любишь? — Скажи какого цвета эта клубника, — Ли лишь игнорирует заданный ранее вопрос; указывает на безобидный брелок, который, по идее, не должен волновать его от слова «совсем». Но чужая просьба звучит, и правда, очень серьезно, словно заявляя о важности чужого ответа, что, возможно, взорвет сознание брызгами шампанского. — Эм, — Сэм мнется некоторое мгновение, будто пытаясь найти нужные слова и сгладить ситуацию, потому что он и понятия не имеет, что может быть ещё страннее, чем их разговор; но смотря прямо сейчас на потерянного и одновременно выжидающего Дэхви, понимает, что — буквально всё, что связано с этим, сидящим рядом, парнем. — Красного. Самуэль видит только печальную ухмылку на чужих губах и «хм», которое буквально кричит отчаянием и «я так и знал». Напоминает лишь смирение, что разрывает чужие лёгкие и мир, выстроенный за все эти годы. И Самуэль ничего не понимает, но, и правда, впервые за все эти годы хочет действительно понять кого-то настолько, насколько это будет возможно.

И, возможно, они утонут в этой разноцветной вселенной вместе.

Смирение — моральное качество, характеризующее отношение человека к самому себе. Это — «скромность духа; отсутствие гордыни; кротость».

Смирение — не видеть красный.

(сорбит в м е с т о сахара)