Cinderella Girl

      Совершенно белые от напряжения пальцы, нервно скручивающие в тугой жгутик обрывок салфетки, казались чужими и какими-то мертвыми на контрасте с темным деревом ресторанного столика у окна. Для одиннадцати утра народу в заведении было довольно много, но, несмотря на обилие звуков, я могла явственно различить противное поскрипывание собственных зубов, стиснутых до тупой боли в скулах. Робкий бледный лучик зимнего солнца остановился на моей щеке, но я едва удостоила его вниманием. Поле зрения странно сузилось до размеров чердачного окошка, и помимо собственных сведенных судорогой пальцев я видела только белевшие на столешнице маленькие клочки попавших мне под руку салфеток. Где-то сбоку стоял нетронутый стакан минеральной воды с ярко-желтой долькой лимона, подсвеченной утренним лучом солнца.       Внезапно заледеневших пальцев коснулось чужое тепло – большая мужская ладонь ласково и почти невесомо накрыла сцепленные в замысловатый замок онемевшие руки. К опутанному холодной липкой паутиной страха сердцу пробежала приятная согревающая искорка.       Я подняла глаза. Цзытао, сидевший слева от меня, словно ограждая от внешнего мира, молчал и лишь продолжал тихонько сжимать мои пальцы своими. Холодное прикосновение серебряных колец на контрасте с теплом его кожи странно отрезвляло, и я чуть разжала стиснутые зубы. На парне была неизменная «выходная» маска, но мне и не нужно было видеть его лица: смотревших на меня из-под козырька черной бейсболки глаз оттенка горького шоколада было достаточно, чтобы тонкая корка льда, сковывавшая мои внутренности, не разрослась до размеров айсберга. Я знала наверняка, как ему тошно в своей амуниции в теплом помещении, но его, казалось, это совсем не волновало. Большой палец его руки ободряюще поглаживал тыльную сторону моей ладони. Не выдержав, я уткнулась лбом в мужское плечо, надеясь, что этот короткий жест позволит мне передать ему мою тихую благодарность. Он все понял, потому что его подбородок опустился на мою макушку, а свободная правая рука ласково обхватила поникшие плечи. «Я с тобой», – безмолвно вторил каждый его жест. Я вздохнула и прикрыла глаза, позволив туману ненадолго унести меня прочь.       Прошлую ночь я провела в его постели. В какой-то момент он просто подхватил мое утомленное слезами и дрожью тело, крепко прижал к себе и, ни слова не говоря, направился в спальню. Прежде чем уткнуться лицом в ткань его футболки, сквозь слипшиеся от влаги ресницы я успела увидеть, как в ночи поблескивают золотые шарики на сосновой ветке, которую он тайком раздобыл для меня в парке.       – А ты? – почувствовав под собой мягкость чужой двуспальной кровати, я ухватила за руку уже собравшегося отстраниться парня.       – Посплю в кресле, – длинные тонкие пальцы ободряюще сжали мои. – В конце концов, сегодня моя очередь.       Свободным локтем он для устойчивости уперся в матрац и теперь полулежал рядом со мной, не замечая упавших на глаза отросших светлых прядей. Мне вдруг совершенно расхотелось отпускать его ни в кресло, стоявшее в пяти шагах, ни куда-либо еще. Лишь бы его рука продолжала держать мою. Лишь бы я могла слышать его размеренное дыхание. Лишь бы он был рядом, не давая утонуть в страшной одинокой ночи, потеряться в собственных пугающих мыслях, съесть себя заживо изнутри.       – Останься, – глухо пробормотала я куда-то в подушку, не смея поднять на него глаза. – Мне без тебя не уснуть.       С запозданием в мозг болезненно ввинтилась холодная и какая-то ехидно-липкая мысль, что мою фразу можно трактовать по-всякому, поэтому я, тихо радуясь тому, что у меня не осталось сил даже на то, чтобы покраснеть, поспешно отодвинулась к противоположному краю кровати, освобождая парню достаточно места. Он не шелохнулся, но пальцы, по-прежнему крепко сжимавшие мои, едва заметно дрогнули. Несмотря на то, что теперь между нами было расстояние в две вытянутых руки – моей и его – мне показалось, что я отчетливо услышала его учащенное сердцебиение. Или это мой собственный пульс так гулко отдается в ушах? Я молча ждала ответа.       – Чжан, я… – набравшись смелости, я оторвалась от созерцания рисунка на шелковистой наволочке и подняла взгляд на Цзытао. Он наморщил лоб, подбирая слова. – Ты уверена, что… доверяешь мне? Что не боишься меня?       Боюсь его? Неожиданно даже для себя я резко села, вцепившись в его руку мертвой хваткой. В глубине его глаз плескался затаенный страх и непонятная мне холодная тоска.       – Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты дрожала всю ночь, ожидая, что я могу воспользоваться ситуацией и… – он не стал продолжать, но взглянул на меня так, что у меня внутри все сжалось. Я буквально увидела каким-то непонятным мне внутренним зрением, как в его мозгу вихрем пронеслись картинки, на которых в главной роли фигурировали насильно оставленные на бледной коже худых плеч желто-фиолетовые отметины.       – Замолчи, – я замотала головой, зажмурив глаза и пытаясь совладать с комом, вновь вставшим поперек горла. – Прошу, замолчи… Как ты мог подумать, что я тебя боюсь?.. Что могу ждать от тебя чего-то подобного?       Цзытао молчал и только сверлил меня глазами, которые вдруг стали огромными и темными, точно у перепуганного опоссума, что сидит под хищным взглядом коршуна, раздумывающего, с какой стороны удобнее начать есть загнанную в угол добычу.       – Я уже давно только с тобой чувствую себя в безопасности, – он шумно сглотнул, точно у него в горле тоже стоял ком, и мне до одури захотелось прижаться к нему и никогда больше не отпускать. С трудом сдержав практически нестерпимый порыв, я услышала собственный еле слышный выдох: – Мне больше некому доверять, кроме тебя, Хуан Цзытао.       В следующую секунду парень, порывисто подавшись вперед, стиснул меня в своих практически стальных, но таких теплых объятиях, и мое напряженное тело, мгновенно реагируя на тут же разлившееся по нему чувство безопасности и спокойствия, обмякло в сильных мужских руках. Обняв Цзытао в ответ, я тихонько гладила широкую спину парня, ощущая, как его ребра ходят ходуном в такт частому глубокому дыханию.       – Я никогда не сделаю ничего такого без твоего согласия, Чжан, обещаю, – отрывисто бормотал он куда-то мне в волосы, крепко-крепко прижимая меня к себе, отчего я чувствовала себя такой маленькой, но отнюдь не беззащитной.       – Я знаю, – мой шепот повис в тишине, нарушаемой лишь шорохом снежинок по оконному стеклу, едва слышным тиканьем серебряных часов на сведенном судорогой запястье и прерывистым дыханием – моим и его.       Спустя несколько минут, засыпая в кольце рук устроившегося поверх одеяла и тихонько сопящего мне в волосы Цзытао, я вдруг вспомнила слова, сказанные мне мамой уже довольно давно: «Ты узнаешь его и ни за что не ошибешься. Когда ты встретишь своего человека, ты будешь чувствовать себя так, словно наконец-то вернулась домой, где тебе тепло и спокойно». Я покрепче сплела свои пальцы с мужскими, изящными и тонкими, но способными удержать меня над любой пропастью, не позволяя упасть. «Кажется, встретила, мам».       Мелодичный перезвон традиционных маленьких колокольчиков над дверью дождевыми каплями прокатился по воздуху, наполненному ароматами китайской кухни. Мы с Цзытао, как по команде, вскинули головы и, вынырнув каждый из собственных мыслей, уставились на довольно высокую и подтянутую фигуру вошедшего в ресторан мужчины в удлиненном пуховике. Несмотря на то, что мое воображение, имея в своей базе данных лишь мягкий голос моего вчерашнего собеседника, рисовало Лю Синьчэна приземистым и кругленьким, я отчего-то сразу поняла: он. Судя по пристальному взгляду прищуренных карих глаз, Цзытао тоже это понял. Мужчина не спеша огляделся и, как мне на мгновение показалось, уже скользнул взглядом мимо меня, однако секунду спустя резко посмотрел мне прямо в глаза и ахнул, не пытаясь скрыть скользнувшего по лицу совершенно искреннего, почти детского удивления. Догадавшись, что господин Лю меня узнал, я все же не могла понять, чем вызваны изумленный излом темных бровей и прижатые к губам пальцы. Стараясь дышать как можно ровнее, я на ватных ногах поднялась со своего места. Мужчина встрепенулся и, стряхнув оцепенение, буквально подлетел к нашему столу, лишь чудом избежав лобового столкновения с одним из официантов. На вид Лю Синьчэну было и правда под шестьдесят: на висках, смешиваясь с короткими черными прядями, будто соль с перцем, серебрилась благородная седина, высокий лоб, не прикрытый волосами, пересекали довольно заметные морщины, а в глазах плескалось узнавание и… доброта. Светлая, неприкрытая, практически родительская доброта.       – Эвелин, – он не спрашивал, он утверждал. Темно-карие глаза бегали по моему лицу, голос подрагивал. – Бог мой, Эвелин, это вы, это точно вы! Как я рад вас видеть!       – Господин Лю, верно? – я робко протянула ему руку, краем глаза замечая, как рядом в полный рост поднимается фигура сидевшего до этого Цзытао. Я понадеялась, что моего собеседника не испугает его маскировочная экипировка.       – Все верно, это я вам звонил, – мужчина с искренней улыбкой отзеркалил мой жест, и моя узкая ладонь утонула в его, большой и теплой. – А вы?.. – Лю Синьчэн обернулся к Цзытао.       – Я ее парень, – кивнул в ответ тот, а я вздрогнула оттого, как непривычно звучали его слова. – Моя фамилия Хуан, рад встрече. Спасибо, что позвонили. Вы не представляете, как много сделали для Эвелин, – крепким мужским жестом они пожали друг другу руки. – Присаживайтесь. Может, хоть вам удастся заставить ее съесть хоть что-нибудь, – с этим словами Цзытао кинул на меня выразительный взгляд.       Он и правда пытался утром впихнуть в меня хоть что-то съестное, но я даже думать не могла о завтраке и ограничилась двумя чашками крепкого кофе, который влила в себя практически на автопилоте под недовольное цоканье парня.       – Действительно, Эвелин, на вас лица нет, – с беспокойством глядя на меня, Лю уселся напротив нас. – Может, хотя бы чаю? Здесь делают восхитительный молочный чай с пряностями. Для зимы самое то, и нервы успокаивает.       Решив не обижать нового знакомого, я позволила ему сделать заказ. Себе и Цзытао, игнорируя протесты последнего, мужчина взял по большой чашке довольно дорогого нарциссового улуна.       Вцепившись в свою кружку бледными пальцами, я вдыхала терпкий молочно-пряный аромат c нотками цветочного мёда, который и правда словно окутывал теплом смерзшиеся внутренности. Цзытао пришлось снять маску, и теперь он прятался за большой чашкой, надвинув пониже козырек бейсболки. Я выжидающе смотрела на Лю Синьчэна, легонько барабанившего кончиками пальцев по белому фарфору.       – Вы вылитая мать, Эвелин, – тепло улыбнулся он спустя какое-то время. – Я знал, что узнаю вас, но когда увидел вот так, перед собой… Наверное, у меня все на лице было написано, да?       Цзытао с тревогой глянул на меня, и я могла его понять. Упоминания о маме до сих пор отзывались болью в душе, однако уже не так сильно, как прежде, и я ощутила лишь светлую грусть и наполнившую сердце теплоту. Слышишь, мама? Я, оказывается, так сильно похожа на тебя!       – Отец показывал вам фотографии, да? – значит, они действительно близкие друзья.       Лю сделал маленький глоток и отставил чашку в сторону. День близился к полудню, и яркое солнце щедро насыпало маленьких зайчиков в его чай.       – Он очень скучает. По вам обеим. У него мало фотографий, он очень дорожит ими, даже хранит в отдельной шкатулке и мало кому показывает. На них Йоханна чуть старше, чем вы сейчас, Эвелин. А вы совсем крошка.       – Скучает?.. – я крепче вцепилась в ручку чашки, рискуя раздавить стекло в пальцах. – Почему же тогда… почему он…       – Оставил вас? – мужчина закончил за меня то, что я никак не могла произнести вслух, и с грустной улыбкой уставился на горстку изодранных мною салфеток.       Цзытао, который не проронил за это время больше ни слова, молча взял меня за руку, зная, что я с замиранием сердца жду ответа на свой вопрос.       – Дэмин был болен, Эвелин, – Лю поднял на меня глаза, за карими радужками которых тяжелым грузом лежала темная, тягучая печаль, точно ил на дне озера. – Очень болен.       – Я не понимаю… – мой голос надломился и хрустнул, будто тонкая пленка льда, когда наступаешь тяжелым ботинком на замерзшую лужу. – Почему... почему из-за этого нужно было уезжать? Почему просто не сказать нам? Как же это?..       – Он был уверен, что умирает. И не хотел, чтобы ваша мать и вы, Эвелин, это видели. Он… знал, каково это. Сам через это прошел.       – Мой дедушка… – в голове замелькали обрывки слов, которые отец говорил мне, кажется, целую тысячу лет назад. – Он умер, когда папе было лет десять.       Лю молча кивнул. В его открытом взгляде читалось сочувствие. Цзытао забыл о своей кружке и о конспирации и во все глаза смотрел то на меня, то на мужчину. Моя рука по-прежнему была сжата в его, и металл серебряных колец обжигал кожу.       – И папе с бабушкой пришлось смотреть, как он медленно и мучительно уходит, – я сама едва расслышала свой шепот, прозвучавший не громче шороха листвы. – Он не хотел этого для нас с мамой.       – Да, Эвелин. Когда Дэмин узнал, что болен, он не смог сказать Йоханне. Он понимал, что она не оставила бы его, даже если бы знала, что он, вероятнее всего, станет для жены и маленькой дочери обузой. И тогда вам пришлось бы видеть, как он угасает, не зная, чем помочь. Особенно он переживал о вас, Эвелин. Не хотел, чтобы вы увидели смерть так рано. И просто ушел, сказав Йоханне, что между ними все кончено.       Я только теперь заметила, что мои щеки мокры от слез, дорожками бегущих по коже и исчезающих под воротником свитера. Свободной рукой я впилась в рукав толстовки Цзытао, который, не отрываясь, смотрел на меня огромными потемневшими глазами.       – Как он мог так поступить? – голос вдруг осип, как после продолжительной болезни. – Это жестоко!       – И он до сих пор не простил себя за это, уверяю тебя, – Лю вдруг перешел на «ты», и в глазах защипало еще сильнее. – Но в тот момент это решение казалось ему меньшим из двух зол.       – Он ведь выздоровел! Почему не вернулся? Почему не рассказал?       – Ему пришлось лечиться около десяти лет, Эвелин, – тихо сказал Лю, глядя мне в глаза так, словно и сам чувствовал вину, груз которой мой отец нес так долго и продолжает нести по сей день. – Постоянно случались рецидивы. Но он уже тогда начал потихоньку развивать свою тогда еще совсем крошечную компанию. Он понял, что у него есть шанс выкарабкаться, и хотел в будущем вернуться к вам. Не просто не стать обузой, но и обеспечить вам обеим хорошую жизнь. Хоть так отплатить за те годы, что вы прожили, думая, будто он вас разлюбил.       Тело, налившееся свинцовой тяжестью, казалось чужим и неестественно слабым. Слова Лю Синьчэна медленно проникали в мозг, по винтикам разбирая все мои догадки и предположения. Да что там догадки – все мои детские годы словно разорвались в клочья, которые невидимая рука пыталась снова сшить воедино, но кусочки путались местами и выходило криво-косо.       – Когда он решился написать Йоханне, – продолжал Лю, – она сказала, что счастлива в новом браке, и что ты забыла его. Попросила оставить вас в покое и не стала слушать его объяснений. Столько лет прошло… И она не поверила.       – Но это ведь… это… – я в панике распахнула глаза, вперившись в лицо Лю полубезумным взглядом и хватая ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба в разгар июльской засухи.       – Неправда, – изумленно выдохнул мужчина, поняв все по болезненной гримасе, исказившей мои искусанные губы. – Это неправда…       Мне показалось, что кто-то рвет мои внутренности в разные стороны, подцепив их ржавыми железными крюками, вспоров мышцы и выломав ребра. Мой папа, мой бедный папа, которому в одиночку пришлось проходить испытание болезнью, отнявшей у него его собственного отца… Папа, который предпочел стать для жены и дочери предателем, а не обузой и тонной невыплаканных слез, душащих невозможностью помочь любимому человеку и облегчить его страдания. Меньшее из двух зол…       Лю Синьчэн порывисто встал со своего места и опустился на диванчик рядом со мной по другую сторону. Если бы не двое мужчин, закрывших меня от всего мира своими широкими спинами, и не их теплые руки, сжимавшие мои изломленные в судороге пальцы, я бы точно взвыла в голос и сползла куда-нибудь под стол в слепом и полубессознательном намерении забиться в самый дальний и темный угол, какой только смогу отыскать. И после всего этого, после всех испытаний, что выпали на его долю, папа еще и должен будет услышать, что здесь, в чудом выцарапанной из когтистых лап смерти земной жизни, маму он больше не увидит…       – Чжан! – доселе молчавший Цзытао вдруг довольно резко развернул меня к себе за плечи и встряхнул. – Ну-ка посмотри на меня!       Лицо парня расплывалось перед глазами, и я попыталась сморгнуть слезы, которые все никак не хотели останавливаться, будто их накопилось во мне литров десять за все эти годы, что папа был не с нами.       – Послушай внимательно, Чжан Эвелин, – Цзытао уцепился своим взглядом за мой, точно гипнотизируя, и склонился поближе, так, чтобы его слышала только я. Лю Синьчэн тактично отсел подальше. – Твой отец умудрился выздороветь. Он жив, и он любит тебя. Он вас не бросал. Он хотел защитить вас от боли, которую когда-то пережил сам. Он совсем рядом и скучает по тебе, Чжан. Ты… тебе, должно быть, трудно переварить все это вот так сразу, но… Может, теперь все это уже не так важно? Вы почти нашли друг друга. Вы оба хотите этой встречи, так… так радуйся, Чжан. Просто радуйся и оставь прошлое в прошлом. Хотя бы до поры. Вы сможете поговорить и все это… обсудить, понимаешь? Но сейчас просто думай о том, что скоро ты сможешь его обнять.       Слова Цзытао медленно, точно сквозь густой кисель, проникали в истерзанный мозг. Мои глаза расширялись и расширялись, и я успела мельком подумать, что они сейчас заполнят все мое лицо. Цзытао в упор смотрел на меня, и в его взгляде бегущей строкой отражалась произнесенная им минуту назад простая истина. У меня есть папа. Он жив. Я его нашла. Цзытао, Лю Синьчэн, целая группа бывших коллег отца, имен которых я, к своему стыду, не запомнила, – они все помогли мне его найти. Маленькая Чжан Эвелин, одиноко дрейфовавшая утлым суденышком по волнам чужой страны, оказалась не такой уж одинокой. И теперь она знает, что встретит папу через каких-то пару дней и скажет, как любит его и как рада, что он тоже все это время ее любил и не забывал.       Я вдруг почувствовала, как на плечо сзади опустилась еще одна широкая ладонь. Я поспешно утерла лицо рукавом свитера. Глаза наверняка опухли и покраснели, точно у вурдалака в период ломки, но сейчас со мной были два человека, перед которыми я не боялась и не стеснялась предстать слабой и зареванной. Я не могла бы точно сказать, почему, – потому что он был так добр ко мне или потому что явно любил моего отца как родного брата, – но мне показалось, что Лю Синьчэн – мой самый настоящий дядя, который тайком от родителей клеит пластырь на разбитую коленку, вытирает детские слезы и обещает, что не расскажет папе, что я, несмотря на запрет, снова полезла на дерево в саду посмотреть на птичье гнездо.       – Прости его, Эвелин, – пальцы Лю чуть сжали мое плечо, и я обернулась к нему.       В уголках его глаз собрались морщинки, а в темных радужках плескались и боль, и облегчение, и печаль, и тихая радость.       Я отрывисто кивнула и попыталась улыбнуться, хоть это и было нелегко из-за все еще сведенных скул. Судя по тому, как разгладились морщины на его лбу и едва заметно поднялись вверх уголки губ, у меня получилось.       – А Йоханна?.. Она тоже приехала, или?.. – совершенно простой и вполне закономерный вопрос прозвучал неожиданно громко в повисшей между нами троими густой тишине, и я непроизвольно прикусила нижнюю губу чуть не до крови.       Бросив быстрый взгляд на Цзытао, я увидела, как он, выразительно округлив глаза, в упор смотрит на Лю. По моей гримасе и тому, как резко остекленели всего секунду назад живые и теплые карие радужки парня, мужчина все понял. Его рваный вдох, за которым последовал тяжелый обреченный выдох, тоже был красноречивее любых слов. Я даже почувствовала странное облегчение оттого, что так просто отпала необходимость лишний раз произносить это вслух. Я ни на секунду не сомневалась, что мама всегда рядом и незримо присматривает за мной, терпеливо дожидаясь часа, когда мы встретимся с ней вновь. Но невозможность прикоснуться к ее теплой руке, обнять, вдохнуть медовый запах пшеничного цвета волос здесь и сейчас – все эти обычные человеческие вещи, которых я оказалась лишена, до сих пор причиняли глухую боль в сердце всякий раз, как я о них думала.       В следующую секунду, словно прочитав мои мысли, двое мужчин, не сговариваясь, осторожно взяли меня за руки: Цзытао – за левую, спокойно, уверенно и властно, Лю Синьчэн – за правую, очень аккуратно, будто опасаясь, что я еще не вполне ему доверяю, но нежно и почти по-отцовски.       Я обернулась к мужчине.       – А можем мы… поехать к нему завтра? – я понимала, что еще лишние сутки в таком подвешенном состоянии смогу перенести только с большим ущербом для собственной нервной системы и в лучшем случае не поехать головой.       Видимо, мольба в моих глазах плескалась так, что едва не переливалась через край, будто холодная вода из засорившейся раковины, потому что Лю вдруг поднял свободную руку и едва ощутимо погладил меня по голове, как маленькую, успокаивая. Внутренности на миг съежились в клубок, но лишь затем, чтобы в следующую секунду согреться странным внутренним теплом, стремительно побежавшим по венам. Простой жест был мне хорошо знаком: в детстве так всегда делали родители. И папа, и мама.       – Поедем прямо с утра, – с этими словами Лю Синьчэн перевел взгляд с моего лица на Цзытао, давая понять, что участие последнего само собой разумеется. Тот кивнул. В темно-карих глазах снова светилась присущая им уверенность.       – А теперь, Эвелин, тебе все-таки придется съесть хотя бы мисочку лапши, иначе твой батюшка мне голову отвернет при встрече за то, что я позволил тебе морить себя голодом, – покрепче сжав напоследок мои пальцы, Лю отпустил их и, тактично пересев обратно на диванчик напротив, деловито подтянул к себе меню. – Ты какую любишь?       Оттого, как резко переменилась атмосфера за столом, я непроизвольно распахнула рот, позабыв о приличиях. Дышать, тем не менее, тут же стало легче, и я краем глаза заметила, как Цзытао кинул на нового знакомого взгляд, в котором сквозило одобрение и… уважение. Парень мало на кого так смотрел, и я, неожиданно даже для самой себя, тихонько усмехнулась себе под нос.       – И нечего хмыкать, Чжан, – в темных глазах, обращенных теперь ко мне, плескалось что-то ехидно-добродушное. Что-то, что когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, заронило в моем сердце меленькое семечко, из которого выросла и зацвела буйным цветом моя к нему любовь. – Слушайся старших, ешь лапшу давай.       Пряча улыбку за меню в твердой темно-красной обложке, Лю Синьчэн лукаво поглядывал на нас.       Почувствовав, как потеплели кончики ушей, я легонько пнула ботинок Цзытао под столом и, стараясь игнорировать его притворное возмущенное фырканье, подняла глаза на мужчину напротив. Уголки губ сами собой поползли вверх.       – Можно мне тогда удон с овощами? Не хочу, чтобы папа на вас сердился из-за меня.       Лю отложил меню и улыбнулся уже в открытую, поднимая руку, чтобы подозвать официанта.       – Слушай, Чжан, – Цзытао вдруг заерзал на своем месте. На красивом смуглом лице явственно проступала довольно сильная озабоченность, словно парня начал терзать какой-то серьезный вопрос. От былой уверенности в глазах не осталось и следа. – Вот смотри… Твой отец видел тебя в последний раз, когда тебе было лет пять, да?       Я кивнула, все еще ощущая внутри склизкий холодок, несмотря на несколько разрядившуюся обстановку. Отпустив официанта, Лю Синьчэн тоже внимательно воззрился на Хуана, ожидая продолжения его мысли, пока что весьма туманной и очень обтекаемой.       – Наверное, он до сих пор считает тебя совсем маленькой, как думаешь?       Лю вдруг тихонько хрюкнул и спрятал лицо за винной картой, видимо, поняв, куда клонит парень. Позавидовав его сообразительности и ощущая себя полным дубом, я промямлила:       – Не знаю. Может быть.       Цзытао нахмурился еще сильнее, и его брови едва не встретились на переносице.       – А завтра его лапочка-дочка приведет домой здоровенного взрослого парня.       Поперхнувшись от неожиданности воздухом, я успела заметить, как от сдерживаемого смеха подрагивают плечи Лю Синьчэна.       – Что вы смеетесь?! – вскинулся Цзытао, распахнувшиеся глаза которого озарились светом праведного возмущения. – Если он может, как вы выразились, открутить голову лишь за то, что кто-то ее силком не накормил, то мне вообще кранты! Нет, серьезно! Если бы моя дочь кого-то привела, я бы его… я бы…       Я вдруг поняла, что смеюсь. По-настоящему смеюсь, уткнувшись лбом в плечо мечущего молнии Цзытао. В плечо моего парня, который на полном серьезе психует от страха перед знакомством с моим отцом. Папин лучший друг сидит напротив, уткнув лицо в широкую ладонь, и не очень успешно пытается не прыснуть в голос. Передо мной стоит глиняная мисочка с лапшой, горячий пряный аромат щекочет завязавшиеся в узел внутренности, и я вспоминаю, что и вправду голодна.       Солнце, перевалив за полдень, приобретает чуть оранжевый оттенок и готовится скрыться за деревьями, уютно устраиваясь среди черных густых ветвей с вспыхивающими под зимними лучами плодами хурмы.       И пусть мне все еще страшно, но я снова дышу и чувствую невесомый лучик солнца на своей коже, хоть он и не греет ничуть. Рядом со мной уже два близких мне человека, одного из которых я встретила совсем недавно, а другого – по-настоящему ненавидела не далее как несколько месяцев назад. И завтра мы все вместе поедем к третьему, который, как я сегодня узнала, все это время скучал по мне и любил, любил преданно и беззаветно. Которого я смогу, наконец, обнять крепко-крепко и сказать, что не забывала его. Ни на секунду не забывала и не переставала любить.