Часть 1. Сентябрь, октябрь, ноябрь
4 июля 2017 г., 18:29
A little party never hurt no one, that’s why it’s alright Маленькая тусовка никогда и никому не повредит, так что всё в порядке. You want in but you just can’t win Ты хочешь влиться, но у тебя не выходит, So you hang in the lights И ты просто держишься в свете софитов. © Lana Del Rey — Art Deco
Люди говорили, что если бы она была солнцем, то он стал бы луной, лишь бы никогда с ней не пересекаться; исключить саму вероятность подобной встречи, находиться как можно дальше друг от друга — во избежание возникновения противостояния, которое, если бы оно возникло — а оно бы, конечно, возникло, — могло уничтожить их обоих. Люди говорили, что солнце подсвечивало ее кожу червленым золотом — она купалась в нем, — и что все, чего она касалась, само в итоге становилось золотом; глупости, в которые никто не верил со времен Мидаса, но что-то заставляло людей вспыхивать от ее касаний; он винил во всем блеск бриллиантов на ее пальцах, сияние которых считал почти вульгарным, и чрезмерную туманность нью-йоркского смога, в слепоте которого в глаза бросались такие яркие, но, в общем-то, неинтересные вещи. Люди говорили, что ее волосы похожи на черную февральскую ночь, в то время как он сравнивал ее волосы разве что с нефтью, стекающей по ее шее воротником, или душащей горло проволокой. Люди говорили, что ее глаза похожи на два драгоценных антрацитовых камня, в то время как он сравнивал ее глаза разве что с углями, полыхающими в кромешной тьме. Люди говорили, что его высокомерию позавидовала бы половина элитного общества, в ряды которого он никогда не стремился попасть и куда никогда не был допущен, а острое лезвие его языка могло разрезать даже густые грозовые тучи; они сравнивали его с неведомым (нередко несуществующим) зверем, в то время она сравнивала его с диким вороненком, больно клюющим каждого, кто решится подойти до опасного близко. Люди говорили, что их знакомство могло привести только к катастрофе, по своей мощи сравнимой с землетрясением или ураганом; что в какой-то другой жизни, они могли бы стать любовниками или партнерами по преступлению — могли бы совместить и то, и другое, поправ легендарную славу Бонни и Клайда с легкостью, с совестью и насмешками над собой же. Они, в конце концов, никогда не верили людским пересудам. Они, в конце концов, о себе знали куда лучше других.***
В клубе гоняли новомодный трек второй раз за ночь: ритмичные биты со взрывным припевом, наполненном призывами «очистить разум» и «отдаться во власть диджея», заставляют Веронику поддаться музыке и беснующимся знакомым; Кевин занят вылизыванием рта незнакомого парня со странной прической в кожаной куртке, Реджи крутит двух красоток с ловкостью циркача в руках, Джози изображает гитарное соло в такт музыке, которую не слышит никто кроме нее; все вокруг адекватно пьяное (Кевин), накуренное (Реджи), и Веронике не к месту хочется пропеть «Боже, храни Америку». Шерил покачивается на носках рядом с ней, почти привычно прекрасная в фирменном алом, и Вероника может поклясться, что каждый раз, когда ткань ее ультракороткого платья ползет вверх по бедру, повинуясь движениям рук Шерил, у кого-то в клубе случается кратковременная остановка сердца. Она прижимается к ней бедром, и Вероника запечатлевает короткий платонический поцелуй на ее глянцевых губах, пачкая свой идеальный матовый оттенок, только для того, чтобы увидеть, как парни вокруг теряют свои головы, и как Реджи громко свистит, восхищенно сверкая глазами, — это весело. — Что такое? — Шерил пытается перекричать музыку, но Вероника больше читает по ее губам, нежели слышит этот вопрос. Вероника указывает на бар, а затем на себя; она не сомневается, что в случае чего Шерил сможет пронзить чье угодно горло остротой своей шпильки, так что со спокойной душой выбирается из бушующей толпы к барной стойке после ее кивка. — Сделай мне что-нибудь потрясающее, Стиви. Бармен по имени Стиви возвращает ей ее собственную улыбку с неприкрытым восторгом, и Вероника не уверена к чему именно относится его широкая улыбка: к ее декольте, к бардаку ее спутанных волос вместо укладки или к предчувствию отличных чаевых. Алкоголь жжется на языке, и она откидывает голову на плечо появившемуся Реджи с расслабленной улыбкой. Новое дизайнерское платье, баснословно дорогие туфли, идеальная стрижка, свет неоновых ламп, громкая музыка и три маргариты — это не работает. Вероника пытается заполнить сосущую пустоту внутри себя, но это. все еще. не. работает.***
Ее сны этой ночью полны кинематографичности, как и всегда: солнечные ожоги на чьих-то бледных плечах, звездная карта на неровной поверхности песка, и шум волн, бьющихся о скалы; но в них нет ни намека на привычную стилистику Нового Голливуда, сны-вертолеты или обрывки из прошлой жизни. Около половины восьмого утра Шерил вплывает в ее комнату подобно лебедю, облаченному в кроваво-красное, отдергивает шторы, а затем бесцеремонно забирает у Вероники одеяло. — Вставай, — требует она. — Птички проснулись, кошечки позавтракали, а значит и нам пора. — Проснуться или позавтракать? — сонно спрашивает Вероника, потягиваясь на простынях. — И то, и другое. Не встанешь через пять минут — и станешь птичкой. Не соберешься за полчаса — и я стану кошечкой. — Ты знаешь, что твои угрозы больше похожи на флирт? — Разумеется. Шерил улыбается предвкушающе и почти по-детски открыто, и только поэтому Вероника не хочет ей возражать.***
Ее настроение утренним простуженным на погоду понедельником подходит для горячего кофе, свежей сдобы и пикантных сплетен; для расслабленной осанки, ленивых движений и таблетки аспирина, чтобы снять головную боль. В кафетерии кампуса практически пусто, если не брать в расчет несколько столиков, и Вероника скучающе оглядывает помещение в поисках хоть чего-нибудь заслуживающего внимания, но тщетно, потому что понедельник для студентов начинается куда позже времени обычного завтрака. Шерил унесло вместе с преподавателем с ее кафедры на обсуждение очередного проекта по поднятию репутации университета, чья репутация и так высока, спустя десять минут после их прихода. Когда в дверях появляется Кевин в тонком шарфе поверх привычной рубашки, Вероника готова лезть на стены от тоски. — Слава богу, Кевин, — вздыхает Вероника и отодвигает для него стул рядом с собой.— Скажи, что тебе есть чем меня удивить. Это утро преступно скучное. Кевин целует ее в щеку и окидывает придирчивым взглядом ее наряд. — Твое платье великолепно. Но ты это и так знаешь, да? — Тебе нужно уточнить разницу между «удивить» и «констатировать очевидный факт», — улыбается Вероника, с толикой ехидства. — Мне кажется, тебя неверно проинформировали о значении первого слова. Он смеется, распаковывая безглютеновую шоколадку. — У меня был момент вместе с тем горячим парнем из клуба, и я даже не узнал, как его зовут. Кажется, я запал. — Ты западаешь минимум раз в неделю, так что все еще не подходит. Ну же, Кевин, ты можешь лучше. Я вижу по твоему лицу, что тебя практически распирает от желания что-то мне сообщить. Выкладывай. Ты же сейчас взорвешься. Кевин мнется, оглядывается по сторонам, закусывает губу, а затем драматично роняет голову на руки. — Сдаюсь. Я сдаюсь! Не могу больше молчать, да простит меня мисс Купер, храни ее небо — ее и мои обещания. Вероника моргает. — Что? Причем тут Бетти? — Однажды Бетти Купер встречалась с парнем с сомнительной репутацией, а потом ушла к его лучшему другу, в которого была влюблена с незапамятных времен, — выстреливает Кевин на одном выдохе. — Наша сладкая парочка не всегда была настолько сладкой парочкой, а скорее парочкой плюс-минус одно разбитое сердце. О, моя Ви, это разворачивалось на моих глазах: драма, слезы, метания, дружеские клятвы превратившиеся в пыль; мне даже не нужен был попкорн — я готов был есть чистую драму безо всякой закуски! Как жаль, что ты появилась в Ривердейле лишь в конце первого курса! Ты пропустила грандиозное. — Устаревшая информация. Все это я узнала от Бетти на вторую неделю после нашего знакомства. У каждого из нас есть свой бывший, историей о котором тебе хочется либо поделиться со всем миром, либо унести ее с собой в могилу. Мне бы, конечно, было бы интересно взглянуть на таинственного парня, когда-то оказавшегося между нашей Бранджелиной, но… Что здесь особого? Почему сейчас ты об этом вспомнил? Насколько я знаю, таинственный бывший парень таинственно предпочел дистанционное обучение еще до окончания первого курса? Глаза Кевина блестят почти торжествующе. — Обнови свой твитер, лапочка. И лови новость дня: этот самый бывший был замечен сегодня в кампусе. Хэштег «с возвращением, Уэнсдей Аддамс», хэштег «собери яйца в кучу, Арчи Эндрюс», хэштег «береги сердечко, Бетти Купер», хэштег «золотое трио снова вместе». Вероника послушно достает телефон. — Сто одиннадцать упоминаний за два часа? — И поверь мне, когда я говорю, что это только начало.***
— Блудный Джонс вернулся? — переспрашивает Шерил за обедом. — В смысле… тот самый Джонс? — Я лично про Дейви Джонса*, — закатывает глаза Кевин. — А ты о ком подумала, мисс Блоссом? Шерил недолго думая кидает в него морковь. — Здесь язвлю я, а не ты, позорное клише в моем идеальном личном деле. — Да ради бога, — стонет Вероника, отрываясь от телефона. — Хватит, вы, оба. — Кстати, Вероника, — оживляется Шерил, — как там поживает мамочка Лодж? Не очень мило с ее стороны укатить в Европу и оставить тебя одну разбираться с последствиями того, что наворотил папочка Лодж. Вы, Лоджи, все такие проблемные? — О, Шерил, — вздыхает Вероника одновременно с тем, как Кевин говорит «Серьезно, Шерил?». — Снова за старое? — Но мне действительно интересно, — обиженно протестует она и грозит Веронике вилкой. — И заметь: в моих словах не было ничего обидного. Наша милая маленькая вражда давно позади. Теперь ты мой meilleur ami* до тех пор, пока не попытаешься обогнать меня на лестнице социальной иерархии. У тебя, конечно, ничего не получится, но на всякий случай запомни, belle*, этот университет — мой. В прямом смысле. Блоссомы его построили, Блоссомам им править. Кевин бормочет что-то вроде «так сделаем же Америку снова великой», и Вероника прячет улыбку. — Как бы я могла забыть? В мой первый здесь день ты назвала меня дешевым аналогом Линдси Лохан, и попыталась выдворить меня с моего столика в столовой. Чтобы ты знала: я не люблю Линдси, она вульгарная. Шерил усмехается. — Да, за это сравнение ты ударила меня по лицу. — И я себя за это уже простила. — Excusez-moi? — Что ни говори, но это был хороший удар. Шерил почти смеется, и в приступе сентиментальности тянется к Веронике за объятиями. — Кто бы мог подумать, что мы подружимся после той безумной вечеринки в сестринском доме. Вероника открыто смеется, притягивая начавшую слабо сопротивляться Шерил еще ближе к себе, не обращая внимания на закатившего глаза Кевина. — Когда плачешь спьяну синхронно со своим лучшим врагом в туалете, еще и не то может произойти.***
Бетти приходит к ней в комнату после занятий с ведерком мороженого, и Вероника присвистывает от изумления: — Фисташковое с шоколадной крошкой? О, милая, неужели все настолько плохо? — Далеко не уровень «пломбир», — кисло отвечает Бетти, падая на кровать и зарываясь носом в одеяло. Шерил протестующе ворчит по другую сторону кровати. — Если я останусь здесь до следующего года, это вызовет проблемы? — Тебя отчислят, — ласково говорит Вероника, а затем толкает Бетти в плечо. — Но не раньше, чем Арчи выломает эту дверь, и уровень сентиментальных страданий и слез в этой комнате поднимется на критический уровень, и я по-прежнему не буду знать причины твоих грустных глазок. Бетти фыркает, когда голова Шерил появляется из-под одеяла; у Шерил сонные глаза, растрепанная коса и раздраженный взгляд. — Еще скажи, что Кевин не растрезвонил обо всем еще до обеда. — До десяти утра, вообще-то. Меня всегда восхищала твоя вера в своих друзей, граничащая с абсурдом, но… Кевин и тайны? Мы все еще на планете Земля, не так ли? Шерил бесцеремонно забирает ведерко с мороженным у опешившей Бетти, а затем по-кошачьи шипит, когда получает от нее же по рукам. Вероника растаскивает их, почти завязавших драку, по разным сторонам, и устанавливает ведерко у себя на животе. — Бетти, разожми кулаки и успокойся — твоя аура чернеет на глазах. Шерил, убери когти и перестань шипеть на французском, обойдемся без putain и enfoir* в этой комнате. Хватит, девочки, вы же не в старшей школе… Да ради всего святого! Вы на мне места живого не оставите, если продолжите пинать друг друга — я по середине, все самое больное достается мне! — Извини, Вероника, — кается Шерил с самыми честными на свете глазами. — Первые два раза я попала в тебя действительно случайно. Вероника закатывает глаза одновременно с Бетти. — Вот и отлично. Раз уж мы все решили… Давай, Би, поплачься мамочке и… мамочке в жилетку. Бетти вздыхает. — Все стало таким странным, и это только первый день. Я, конечно, рада, что Джаг вернулся к учебе, но мы поговорили пять минут, и теперь мне хочется застрелиться от стыда, — Она уныло ковыряется ложкой в ведерке, не обращая внимания на громко фыркнувшую Шерил. Вероника сует ей в рот ложку с мороженным и грозит пальцем. — Он ни в чем меня не обвинял, и вообще говорил очень даже приветливо, и приобнял меня за плечо, как раньше, но ничего не будет уже как раньше; пока его здесь не было мы поддерживали связь через телефон, и это создавало ощущение, что ничего не изменилось, но вот он здесь, и я понимаю, что все навсегда изменилось.… И сейчас я звучу как последняя эгоистка? — Ох, Бетти… — сочувственно произносит Вероника. — Но вы хотя бы разговариваете, верно? Если у вас троих была действительно такая крепкая дружба, как ты и Арчи рассказывали, то, возможно, все исправится со временем? Бетти снова вздыхает. — Может быть. Я просто хочу, чтобы все поскорее стало как раньше. Шерил не выдерживает и дает Бетти щелчок по носу, а затем пинает Веронику ногой. — Можно я, наконец, скажу? — Вероника машет руками и говорит «нет, нет, нет!», а Бетти пытается улизнуть с кровати, но путается в ногах и одеяле. — Вы все идиоты. Ты — идиотка, Арчибальд — идиот, а о Джонсе я даже говорить не хочу. Что тут может исправиться? Ты встречалась с парнем, а затем ушла к вашему лучшему другу! Даже не к своему лучшему другу. Не к его лучшему другу. К вашему общему лучшему другу! Ты в капкане, детка, смирись и застрелись. Ну, — исправляется Шерил под ледяным взглядом Вероники. — Или застрели кого-нибудь из них. Буквально единственный выход. Вероника морально готовится к прочтению очередной лекции «Шерил Блоссом и общество: медленно, но верно», пока Бетти стонет и зарывается с головой под одеяло. — Похороните меня прямо здесь. И передайте Арчи, что я его люблю. — Твои последние слова войдут в историю, как самые оригинальные. — Шерил!***
Вероника пишет матери привычное «все в порядке», «Ривердейл стоит на месте, несмотря на то, что под его крышей находятся Лоджи, Куперы и Блоссомы в лучших своих проявлениях», и получает в ответ «я рада, милая» и «мне придется задержаться на несколько месяцев, думаешь, ты справишься?». Несколько месяцев назад она бы заколебалась перед ответом, но в ее лаконичном «разумеется» почти нет сомнений. Гермиона, колесившая по Европе, в поисках ответов на вопросы, и самой себя, возможно, заслуживала право находиться подальше от местной стаи стервятников, сидевших на своих высоких насестах и жаждущих развлечений и унижений. Она заходит в библиотеку позаниматься после обеда, и находит нужную ей книгу в секции политологии довольно быстро. У свободного стола она сталкивается с высоким парнем в джинсовой куртке, и они обмениваются одинаково рассеянными и краткими «извини». Вероника готовится сесть вслед за ним, когда что-то щелкает в ее голове. У парня напротив — птичьи глаза, хмуро сведенные брови, и очень странная шапка. Вероника складывает два и два, а затем широко ему улыбается; улыбка начинает сползать, когда вместо того, чтобы покраснеть или улыбнуться ей в ответ, он поднимает бровь. — Ну, и что это у нас такое? — спрашивает Вероника. — Трагичный вид, шаркающая походка, и взгляд Джеймса Дина из-под дурацкой шапки… Дайте угадаю. Джагхед Джонс? Он вздыхает. — И гадать не буду. Но — о, так ты Вероника Лодж. Он умудрился заставить это звучать похожим на что-то между «о, так это сливки в твоем кофе» и «о, так у тебя рак мозга», поэтому Вероника кивает ему немного обескуражено. Джагхед Джонс открывает ноутбук и начинает печатать. Вероника моргает и думает: вау, так это объясняет***
Они все окунаются в учебу с головой, будто бы договорившись: Вероника записывается на все кружки, к которым хоть немного испытывает интерес; Шерил ввязывается в какой-то громкий проект по соперничеству нескольких университетов и оттачивает красноречие на каждом, кто попадает под руку; Бетти продолжает вести университетскую газету, отлично учиться и быть в почти раздражающе милых отношениях с Арчи, которого дилемма «быть хорошим другом и хорошим бойфрендом», приводит в состояние озверения.***
Она приходит на тренировку Арчи (и Реджи, конечно, чья будущая игра на позиции капитана, первая после получения этого титула) вместе с Шерил, которая не отрывается от телефона, переписываясь со своим загадочным близнецом, со скандалом укатившем во Флориду с сестрой Бетти в прошлом году и сыгравшем там тайную свадьбу. Они подсаживаются на скамейку к Бетти, молча потягивавшей молочный коктейль через трубочку, и Джагхеду, барабанившему пальцами по крышке ноутбука, и Шерил фыркает, но ничего не говорит, потому что Вероника успевает схватить ее за руку и показать на мигнувший телефон. — Как дела, Бетти, Холден Колфилд? — спрашивает Вероника, и Джагхед закатывает глаза с саркастичным «слишком много королевского внимания на недостойного меня» бормотанием. Бетти транслирует ей «ты не помогаешь» и «и ты, Брут?» одними глазами, и Вероника со вздохом заводит разговор о новом таинственном увлечении Кевина, о котором он впервые не стремится распространяться. Бетти с радостью цепляется за эту тему, а Джагхед с видимым облегчением возвращается к своему ноутбуку, и Вероника думает «вау, ребята»; она пытается взглянуть на экран, но у нее ничего не выходит, потому что Джагхед с усмешкой отсаживается на другую скамейку спустя пару минут. Она бы давно и думать о нем забыла, но парень с птичьими глазами, и острыми лопатками, торчащими под футболкой, продолжает смотреть на нее откровенно равнодушным взглядом. Вероника фыркает, смеется, и язвит в ответ на его пренебрежение — больше заводится от показательной незаинтересованности, чем от чего-либо еще, и кто он вообще такой (мрачный, асоциальный, с брезгливым взглядом и потертыми одеждами), чтобы ее это задевало; но что-то тянет ее обратно, что-то заставляет ее раз за разом цеплять его по всяким пустякам. Рефреном сквозь каждое слово: обрати на меня внимание.***
Он не смотрит.***
В конце октября ей приходит оповещение об отмене ее приглашения на ежегодный осенний бал в особняке у мэра в аккуратном конверте. Она вскрывает его за ужином в небольшой закусочной на глазах у настороженных друзей и бросает язвительное «о, да ладно!». — Ты, что, действительно ожидала, что они не отзовут приглашение? — требует Шерил. — После того скандала? — Нет, я и не рассчитывала. Просто не думала, что они будут ждать до последнего, чтобы его отозвать. До бала осталось… сколько? Две недели? Изощренный способ еще раз плюнуть семье Лодж в лицо. Но, спасибо, Шерил, за дружескую поддержку. Шерил поджимает губы, пока Бетти и Арчи прячут улыбки в бокалы с молочными коктейлями. Джагхед, кажется, и вовсе перестал слушать после словосочетания «торжественный бал». — Хочешь я все там переверну? Устрою скандал и показательную истерику прямо посреди вальса, кину туфлей в затылок кого-нибудь из мэрии, плесну шампанским в лицо какой-нибудь светской дамы… Я могу. Меня убьет мамочка, и «убьет» надо понимать буквально, но я останусь в твоей памяти хорошим другом. Джагхед фыркает одновременно с Арчи, и Бетти говорит что-то вроде «ты такая милая, Шерил». — Нет, спасибо, Шерил. Ты мне больше нравишься живым другом, а драмы как в фильме «Привидение» у нас не получится, потому что из тебя выйдет скорее Банши, чем привидение… Да и кому вообще нужен этот бал? Очередной ужин, с разряженными дивами за пятьдесят, и отвратительными потными толстосумами? Нет, спасибо. Я и мой жемчуг вынуждены отказаться. Я лишь жалею, что не смогла отказаться в собственном письме до того, как это сделали за меня. — Разве мода на жемчуг не умерла вместе с Жаклин Кеннеди? — тут же интересуется… — о, нет, скорее просто бросает, — Джагхед. — Разве мода на рубашки вокруг бедер не умерла вместе с Диким Ангелом? — парирует Вероника. — Ну, знаешь, красная кепка, футболка со сценой из Титаника… Поговорим об искусстве? — Легко. Ты, к примеру, знала, что между словами «искусство» и «искусственность» есть занимательная разница? — Ты об этом знаешь не понаслышке? Мистер Я-прямиком-из-девяностых, мистер О-я-такой-хипстер, что вот-вот обесцвечу волосы и проколю ноздрю… Ты куда? Эй, невежливо уходить посреди разговора, — Вероника качает головой и складывает руки на груди. — Чудак. — Ты не слишком… зациклилась? — спрашивает Шерил после того, как Джагхед скрылся из виду, перемахнув прямо через диван, а Вероника проткнула вилкой картошку до звука цап-царап по тарелке. — Вы цепляете друг друга каждый день, и это уже даже не забавно. — Он невыносимый, — вздыхает Вероника. — Закрытый, саркастичный, мрачный, упрямый, высокомерный… Тебе не кажется? — Нет. Я о нем не думаю. Подсказка: мне плевать. — И правда, Вероника, — встревает Арчи. — Вы друг с другом в одной комнате не можете и полчаса протянуть. В чем ваша проблема? — Нет никаких проблем, Арчикинс. А теперь бери свою девушку и дуй за соседний столик, чтобы поворковать наедине с одним коктейлем на двоих и двумя трубочками. Вам ведь весь вечер не терпится.***
У нее действительно нет никаких с ним проблем. Он ее даже не настолько сильно раздражает, как она пытается показать: Джагхед неоспоримо умен (даже остроумен) и определенно интересен; просто Вероника никак не может нащупать нужной нити, чтобы его зацепить, а одного ее существования (как в случае с другими) оказывается для него недостаточно. Она опутывает его цепями из своих коронных взглядов из-под прикрытых ресниц, плетет сети из мимолетных жестов: нечаянно задевает ногой под столом его ногу, закусывает губу, произносит его имя многозначительно понизившимся на пару октав голосом, и — каждый раз впустую. Джагхед равнодушно взирает на ее попытки, и, кажется, втайне смеётся над ней. В Веронике копится злость, множится недовольство, но мед ее голоса, будто в противовес, становится только слаще. Иногда она хочет взять его за грудки и потрясти хорошенько, или повернуть его лицо к своему вплотную, чтобы он, наконец, увидел, что она не такая пустая и неинтересная, как он думает. (А оказавшись рядом с его лицом, она могла бы облизать его потрескавшиеся губы, стереть с них ухмылку, а затем окрасить их кровью — смешать свою с его, и почувствовать, как золото превращается в пыль, и как упоительно сладко это будет)***
Отмотать назад и стереть последнее.***
Арчи празднует день рождения в конце ноября. И всем плевать на то, что это середина недели, и на то, что занятия утром в девять, когда в доме Арчи куранты бьют полночь: почти неограниченный запас алкоголя из бара мистера Эндрюса, электронная музыка вперемешку с выступлениями Арчи под гитару, им всем по двадцать, и мир вокруг кажется на редкость дружелюбным. Шерил уезжает около двенадцати, демонстративно постучав пальчиком по циферблату изящных часов на запястье, а Кевин пропадает в одной из частей дома вместе с группой парней, пытающихся уломать его покурить с ними травку. Бетти зорко отслеживает происходящее с дивана гостиной, но, когда Вероника достает из бара бутылку Дом Периньон с задумчивой гримасой, лишь закатывает глаза и не говорит ни слова. Вероника выходит на улицу с бутылкой шампанского, накинув на плечи свое теплое пальто из черного кашемира. Ей не хочется громкой музыки, опьяневших друзей и приятелей, разговоров ни о чем; разве только заполнить пустоту внутри себя качественным алкоголем, и убедиться еще раз в том, что в Нью-Йорке ночью не видно звезд. Она покачивается в подвесном гамаке с полчаса, когда рядом раздается деликатное покашливание. Вероника вздрагивает. Глаза Джагхеда мерцают в полутьме вместе с огоньком сигареты рядом с деревьями. — Сколько ты тут пробыл? — С самого начала? — Почему… — … не сказал? — перебивает Джагхед. — Не хотел прерывать твое уединение, Вероника. Да и если закрыть глаза, можно было представить, что тебя тут нет. Ты довольно тихая, когда вокруг тебя нет толпы. Вероника вздыхает и встает с гамака. Разминает мышцы, потянувшись, и подходит к сидящему на лавочке Джагхеду, держа в руках почти опустевшую бутылку шампанского. — И почему шампанское? Там же куча коктейлей. Выбери несколько особо ярких и радуйся жизни. Разве не так поступают на вечеринках? — Я не вписываюсь в твое обо мне представление? — Да нет, — отвечает Джагхед. — Как раз наоборот. — Я пью шампанское только в двух случаях: когда я влюблена, и когда нет, — Вероника нагло цитирует роскошную Коко и совсем не чувствует смущения. — И какой случай сейчас? Вероника улыбается. — Никто не знает. Она ойкает, когда голова начинает кружиться, и садится на лавочку с помощью Джагхеда, чье лицо, разумеется, выражает недовольство. — Тебе… не хватит? — Хватит, но как-то не хочется останавливаться, — признается Вероника. — Шампанское такое вкусное, мысли такие странные… И сейчас ты мне кажешься даже приятным… — Вот уж не надо, — поспешно открещивается Джагхед. — Стоп. Остановись. Это точно шампанское? Вероника смеется, и Джагхед пытается отобрать у нее бутылку с бормотанием «а теперь ты смеешься над моими шутками, хватит, это странно», но она только смеется громче и уворачивается — в ее голове потрясающая легкость. — Расслабься, Вудро Вильсон*, ты меня проводишь до дома, если что. — С чего вдруг? — Потому что я пьяна, моя подруга занята своим парнем, а ты мечтаешь найти достойный повод сбежать отсюда. Джагхед тяжело вздыхает, а затем вдруг улыбается шальной улыбкой и кивает на байк, припаркованный неподалеку. — Залазь сейчас же.***
Она щипает его за бок, забравшись пальцами под его куртку и под футболку под ней, и они едва не врезаются в дорожный знак, когда он от неожиданности вздрагивает и выворачивает руль. — Не в кампус, — невозмутимо кричит ему в ухо Вероника. — Отвези меня в наш дом, это на Манхеттене. Сегодня звонил Смиттерс и сказал, что пришла какая-то посылка, а мамы нет в городе. Нужно ее забрать. Она могла бы забрать ее и завтра, и послезавтра, но до Манхеттена около часа езды, и это на полчаса больше, чем до кампуса, а ей не хочется в пустую холодную комнату в подвыпившем состоянии; и даже компания Джагхеда Джонса куда лучше, чем одиночество и мрачные мысли. Джагхед бурчит что-то вроде «я не твой личный шофер, принцесса» и «что вообще такое — Смиттерс?», но послушно перестраивается в другую линию, и, когда Вероника устало упирается своим лбом в его спину, вздрагивает лишь слегка.***
— Осторожнее, Вероника, — говорит Джагхед, придерживая ее за локоть, пока они поднимаются по лестнице в апартаменты, потому что ее ноги после часа поездки на мотоцикле и половины бутылки шампанского чувствуют себя… именно так как должны себя чувствовать. — Если ты сломаешь себе что-то, виноват буду я. — Расслабься. Я не настолько пьяна, чтобы не удержаться на ногах. Это все твоя развалина, которую ты называешь средством передвижения. — Будешь жаловаться? Это моя прерогатива. Ты исцарапала мне живот. — Мои руки замерзли, и я забыла перчатки. — Могла бы сунуть их в карманы моей куртки. Зачем было лезть под футболку? — Тебе жалко для меня даже тепла? Джагхед почти улыбается, когда она открывает дверь в квартиру. Они заходят внутрь, и Джагхед ставит коробку, которую они забрали у Смиттерса, на стол, пока Вероника с нескрываемым облегчением сбрасывает сапоги у двери. Посреди ее гостиной он выглядит как летучая мышь, случайно залетевшая в дом: темная, чужеродная, ошарашено бьющаяся в стены; Джагхед в стены, конечно, не бьется, но быстрые взгляды по сторонам и скрещенные на груди руки выдают его неуверенность с головой. На один миг Вероника задумывается о перспективе того, как бы он выглядел посреди ее настоящего дома: меж великолепия огромного сада, роскошных стен, многовековых скульптур и других образчиков искусства; среди изящества линий и очевидного богатства; мысль отправляется в корзину, потому что тот дом был конфискован судом, а после продан на торгах в выплату долгов, и с чего бы ей вообще хотеть показать ему настолько интимную частичку ее жизни: склеенную украдкой мамину вазу, которую она разбила ребенком, или пути, которыми она выбиралась ночами из дома, чтобы миновать камер, или обеденный стол в малой столовой, который под скатертью хранил отпечатки ее взросления в виде нацарапанного вилкой «Вероника» почему-то с двумя «р»… Она пьяна, она определенно пьяна. Он садится на диван после ее жеста так, будто готовится мгновенно с него вскочить в случае чего; непонимающее что я здесь делаю? висит между ними посреди комнаты, как воздушный шар. Вероника, чтобы занять руки и голову, начинает разматывать скотч на коробке, на которой зачем-то проделали маленькие дырочки. Она слишком расслаблена для того, чтобы почувствовать неладное, и истошный крик, который она издает, когда внутри оказывается настоящая змея, исполнен диким ужасом. Вероника отпрыгивает от стола и от коробки, продолжая кричать; потрясенный ее криком, ощутимо перепуганный, Джагхед вскакивает на ноги, и, когда из коробки с шипением начинает поднимать узкую голову змея, у Вероники не выдерживают нервы: последним, что она запоминает, прежде чем потерять сознание, оказывается то, как Джагхед набрасывает крышку на коробку, хватает ее руками и выскакивает за дверь.***
— Вероника. Эй, очнись! Вероника? Ну, давай же, просыпайся. Я слышу, как ты дышишь. Она открывает глаза, лежа на диване, и рядом маячит обеспокоенное лицо Джагхеда. — Наконец-то, — с облегчением выдыхает он. — Ты была без сознания десять минут. Вероника вскакивает, но Джагхед не позволяет ей встать, заставив опрокинуться обратно на спину. — Все в порядке. Не так быстро. И расслабься, я унес коробку отсюда. Ее передергивает одинаково и от воспоминания о коробке, и от его увещевающего голоса. — Выпей. Она принимает стакан с водой, пока Джагхед задумчиво чешет лицо. — Ну и чем ты насолила Змеям? — Кому? Джагхед моргает. — Южным Змеям. Группа байкеров с Южной стороны Нью-Йорка. Ты… о них не знала? — Мы в каком-то странном вестерне или что? Потому что я отказываюсь! Я о них даже не слышала. Как я могла насолить тем, о ком никогда не слышала? Вероника замирает. — Но прислали-то эту коробку не мне, а… — … твоей матери, — вздыхает Джагхед. — Вопрос поставлю по-другому: чем твоя мать им насолила? — Откуда я знаю? — вспыхивает Вероника. — Я даже не знала об их существовании. И почему ты продолжаешь спрашивать о том, чем мы им насолили? Может они просто стайка чокнутых придурков? Змея в коробке в моей квартире как бы намекает на подобную возможность. — Почему ты? Почему это должна быть именно ты? Ради бога, из всех людей… Вероника непонимающе моргает. Джагхед вскакивает на ноги, а затем снова садится на диван и зарывается пальцами в волосы; Вероника не дышит — в приступе непонятной злости, он сдергивает с себя шапку. — О чем ты говоришь? — Я знаю Южных Змей, Вероника. Почти с детства. Моя семья не из тех, кого помещают на обложку каталога «Икеи». После того, как моего отца арестовали, а моя мать уехала вместе с сестрой в другой штат, именно Змеи обо мне — не знаю… — заботились? И если я спрашиваю «чем вы им насолили?», то только потому что я их знаю. Как знаю и то, что они не станут просто так трогать того, кто им ничего не сделал. Вероника выдыхает одновременно с Джагхедом, который тяжело дышит напротив, и пытается уложить новую информацию в своей голове. Они смотрят друг на друга с минуту, а затем Вероника не выдерживает и смеется. — Вау. В твоем духе, Джагхед. Ты такое клише… — Это все, что ты вынесла из моей речи? — О, простите мне мое нервное потрясение, мне в дом всего-то подкинули змею! — Вот именно, Вероника. Знаешь как говорят? Пока ты не наступишь на змею, у нее не будет причин тебя атаковать. — Пытаешься обелить свой уличный бойз-бэнд, как мило. Оставь эти лозунги для брошюр! Они прислали мне чертову змею, Джагхед! Змею! — Обойдемся без отсылок к поп-культуре? Я понял с первой тысячи раз, что ты мне это провопила. — Кто так делает?! Джагхед закатывает глаза, а затем хлопает себя по коленям и встает. — Ладно. Разговора сегодня не получится. Слушай, просто позвони своей матери и попытайся разобраться, ладно? Возможно, она что-то знает. Хотя, я уверен, что дело больше в твоем отце. — Ты куда? — спрашивает Вероника с опаской в голосе. — Домой. Спокойной ночи. — Джагхед, — останавливает его Вероника, а затем стискивает зубы. — Передай своей банде, чтобы не смели проделывать подобное когда-нибудь снова. Женщины семьи Лодж носят каблуки. Можешь представить, что случится со змеей, если на нее наступит острая как бритва шпилька? Джагхед вдруг улыбается ей. — Могу представить. — Джагхед? — Ну что еще? — Спасибо. Он уходит, спрятав подбородок в воротник куртки и стрельнув в нее на прощание быстрым взглядом.***
Голос Гермионы звучит как сталь, когда она говорит, чтобы Вероника немедленно возвращалась обратно в Ривердейл и не появлялась в квартире до ее возвращения. Когда она спрашивает у матери, в чем дело и пытается выведать хоть что-то о причинах, следствиях, а самое главное — связях, та впервые на памяти Вероники совершает немыслимое — сбрасывает звонок. Вероника смотрит на телефон и понимает, что их более-менее наладившаяся жизнь, уже однажды рухнувшая с высоты своего пьедестала, со всем полагающимся шумом и грохотом, снова дала трещину.***
Через несколько дней они как раз идут по направлению из кампуса в кофейню недалеко от главного корпуса, когда Джагхед отстает от безмятежно перешучивающихся Бетти и Арчи, и задерживает Веронику за рукав. — Не планируй ничего на вечер пятницы. — Ты таким образом пытаешься назначить мне свидание? Во взгляде Джагхеда проскальзывает веселье. — Ну, конечно. Я и место нам выбрал: старый запущенный бар на южной стороне, бутылочное пиво как основное блюдо, и компания байкеров как десерт. Вероника застывает. — Ты… про Змей? Хочешь, чтобы я встретилась со Змеями? Я думала ты просто передашь им мое послание, и на этом все. — Тебе действительно нужно, чтобы кто-то пришел и решил твои проблемы взмахом волшебной палочки? — спрашивает Джагхед. — Хоть раз в жизни попробуй сделать все сама, своими руками. Ты удивишься, какое чувство ты при этом испытаешь. К тому же, твои слова прозвучат больше как вызов. Ты ведь не думала, что сможешь их запугать? — Его голос, приобретший насмешливую интонацию, меняется, когда лицо Вероники многозначительно сначала краснеет, а потом белеет. Он вздыхает. — Не бойся. Никто тебя там не тронет. Я пойду с тобой. И… просто не говори пока обо всем этом ни Арчи, ни Бетти, хорошо? Я не хочу, чтобы они волновались лишний раз понапрасну. Вероника не находит чем парировать, поэтому ее хватает лишь на растерянное «хорошо». Они поднимают головы, когда впереди слышатся звуки возни и крики — Арчи засунул Бетти за шиворот горстку снега, а теперь улепетывал от нее, перепрыгивая через лавочки, запорошенные снегом, и громко смеясь. — Здорово, наверное, найти кого-то, с кем можно вот так смеяться и не думать ни о чем. Вероника мягко улыбается, а затем, спохватившись, косится на Джагхеда, пинающего ни в чем не повинный снег с невозмутимым лицом. Неловко. — Джагхед, я не имела в виду ничего такого, клянусь. В этот раз вылетело совершенно случайно. О, да ладно! Это впервые вылетело случайно. — Расслабься, Вероника, — Джагхед закатывает глаза. — Я не анализирую твои слова сутками напролет. — Как ты? — вдруг спрашивает Вероника негромко. — Если серьезно. — Как маленькая волна, вслед за которой несутся другие, более крупные волны, — отвечает он после долгого молчания, когда Вероника уже решила, что ответа на вопрос она не дождется. — Или, может быть, резиновая уточка, которую забыли в ванной. Как серая тучка на небе, которое до тошноты голубое. — Романтика. — Странные у тебя представления о романтике. Он ловит снежинки языком, пока шагает рядом с ней, задрав голову к небу. Вероника честно пытается не виснуть на этой картине, но то и дело срывается, возвращаясь взглядом снова и снова; фиксируя детали: родинка на щеке, розовые обветренные губы, сползающая на брови шапка. — Наверное. Джагхед поворачивается к ней со странным выражением лица, по которому видно, что от него не укрылось ее пристальное внимание. У него взгляд будто бы говорящий «я устал, я устал от вас всех, я знаю все, что вы когда-либо скажете», и Вероника впервые видит в этом взгляде не высокомерную насмешку, и Вероника впервые слышит в нем меланхолические напевы и эту самую усталость. У него совершенное, даже на ее взгляд, зимнее лицо, вписывающееся в пейзаж: бледная кожа, по-ледяному серые глаза, черные ресницы; дружеское напоминание: не копай слишком глубоко, тебе может не понравиться то, что ты можешь найти. (Или наоборот — слишком понравиться, и кто знает, что из этого хуже) Она смеется вслух сама над собой, прежде чем отправиться на поиски Бетти и Арчи. Прежде, чем попытается сказать (и подумать) что-то, что не готова сама же услышать.
Примечания:
*Дейви Джонс – капитан Летучего Голландца, персонаж серии фильмов «Пираты Карибского моря».
*meilleur ami (фр.) - самый лучший друг.
*belle (фр.) - красавица.
*putain (фр.) – французское ругательство, обозначающее девушку легкого поведения.
*enfoire (фр.) – французское ругательство, означающее «сволочь», но не сильно обидное, и при правильном тоне может показаться дружеским подтруниванием.
*Томас Вудро Вильсон – президент США, в период правления которого был принят знаменитый «Сухой закон».
