Золотая пыль

A little party never hurt no one От маленькой тусовки плохо никому не бывало, So we stay out late Поэтому мы останемся допоздна. © Lana Del Rey — Art Deco

Она выдворяет Бетти и Шерил из комнаты вечером пятницы, когда ее телефон вибрирует входящим вызовом от Джагхеда; и они обе настолько ошарашены этим фактом, что послушно позволяют себя выгнать. — Готова к славному вечеру? — вместо приветствия спрашивает он. — Готова. Время и место? — Незачем. Я за тобой заеду около девяти. Выйди к задним дверям. — Я могу добраться сама, — предлагает Вероника, потому что плюс одно одолжение в копилку Вероники Лодж от Джагхеда Джонса смотрелось бы как-то совсем… по-дилетантски. Чем она может ему отплатить? Потому что Джагхед скорее удавится, чем примет от нее финансовое вознаграждение. — Закажу такси. Или попрошу водителя маминой машины. — А красную дорожку тебе перед входом не постелить? — с иронией в голосе спрашивает Джагхед. — Чтобы наверняка создать нужное впечатление. Ведь мерседес у входа в байкерский бар совсем с этим не справится. В девять, Вероника, и не опаздывай. И не надевай ничего кричащего о деньгах и положении. То есть: никакого бархата, кружева, жемчуга и других драгоценностей. В общем, э-э, ничего из того, что ты обычно носишь. Вероника фыркает, накручивая на палец прядь волос. — Вот уж сейчас. Еще скажи нацепить искусственную кожу вместо натуральной. До вечера, Джагхед. Через минуту Шерил придет в себя и вломится в мою комнату, чтобы узнать, какого черта я выгнала их ради одного телефонного звонка. Он сбрасывает вызов с насмешливым хмыканьем. Она улыбается в экран телефона до тех пор, пока Шерил не влетает в комнату с гневным и предсказуемым «какого черта!», буксируя за руку хмурую Бетти.

***

На ее «надеюсь, что ты знаешь, что ты делаешь, мам, потому что я — нет» Гермиона отвечает категоричное «держись от всего этого подальше, Ронни, это не твоя забота», приправив многозначительным «поняла?», когда не получает ответа. У Вероники на уме десяток саркастичных ответов, но она пишет «конечно, мам», и надеется, что та не заподозрит подвоха.

***

— Не дерзи, не язви, не пытайся влезть ни в какую перепалку и веди себя тихо, а лучше вообще молчи, — напутствует Джагхед ей на ухо, когда они входят в старый бар со множеством припаркованных мотоциклов вокруг. — Помни, что Змеи это змеи, и сейчас ты на их территории. Вероника передергивает плечами под тонкой кожаной курткой из прошлой весенней коллекции Гуччи, но послушно следует за Джагхедом, отставая на один шаг. Когда Джагхед подходит к молодому бармену за стойкой, чтобы что-то зашептать тому на ухо, Вероника оглядывается по сторонам. — Стой тут, — Джагхед возвращается к ней. — А лучше сядь. Ни с кем не разговаривай, ни на кого не смотри, ничего не пей. Я найду того, кто сможет с тобой поговорить. А пока держись бармена — Хоакин за тобой присмотрит. Прежде чем Вероника успевает ответить язвительным «неужели мне можно дышать?», задержавшись взглядом на откуда-то знакомом лице бармена, подмигнувшего ей, он уже исчезает. Она устраивается на высоком стуле за барной стойкой, и, когда бармен ставит перед ней бутылочное пиво, категорично отодвигает его от себя. Спустя несколько минут наблюдения за Джагхедом, она понимает, что он вписывается сюда удивительно идеально, что он чувствует себя здесь удивительно свободно; в кампусе же дело обстояло с точностью наоборот — Джагхед съеживался, обрастал иголками, плевался ядом и выглядел нарочито убийственно. Вероника наблюдает за тем, как он улыбается группе мужчин за бильярдным столом, и как те добродушно пожимают его руку и подталкивают пиво, от которого тот продолжает отмахиваться. Внезапно и с похолодевшим сердцем она понимает, что кто-то положил руку ей на талию. Обернувшись, она сталкивается взглядом с явно пьяным мужчиной, который тянет вторую руку к ее бедрам, и Вероника еле сдерживается, чтобы не завопить от отвращения. Она отбрасывает его руки, а затем трет свои так, будто коснулась мусорного бака. — Сделаешь так еще раз, и я расцарапаю тебе лицо! — предупреждает Вероника каким-то не своим голосом. Джагхед оказывается рядом через несколько напряженных мгновений, за которые пьяница умудряется протянуть «ну же, бросай своего сопляка, красотка» и «я справлюсь куда лучше, чем он», и получить в ответ фырканье «заткнись, Сэм» от Джагхеда, и бормотание «меня сейчас стошнит» от Вероники. — Глядите-ка, малыш Джонс завел себе подружку! Джагхед закатывает глаза на громкое улюлюканье, зазвучавшее отовсюду, но через несколько секунд оказывается втянут в короткое грубое объятие с человеком с длинными волосами и светлой неопрятной бородой. — Отвали, Сэм, — Незнакомец хлопает пьянчугу по спине, от чего тот сползает со стула. — Разве не видишь, что дама здесь не одна? — Привет, Томми. — Давно не заглядывал, приятель, — Его глаза, несмотря на показную расхлябанность и бутылку в руке, трезвые и внимательные. — Все дело в девчонке? Ну наконец-то! Джагхед морщится так, словно у него разом заболели все зубы. — Я вернулся к учебе. В Ривердейл. — ЭфПи был бы рад это услышать, — одобрительно кивает Томми, — Черт, и я рад это слышать. Все мы рады, — а затем неожиданно орет: — Эй, банда! Выпьем же за Джонса, который единственный из нас решил нагнуть жизнь правильно! Его поддерживают радостным воем и бряцаньем кружек по столешницам. У Вероники голова идет кругом: что за варварское место? Джагхед отталкивает протянутую бутылку пива, кажется, в пятнадцатый раз за десять минут. — Сопляк, — крякает мужчина. — Но умный сопляк. Когда все отворачиваются по своим делам и возвращаются к разговорам, он спрашивает: — Что тебя привело сюда в компании дамы? — Меня зовут Вероника Лодж, — нетерпеливо встревает Вероника, и Джагхед замирает, а глаза Томми сужаются. — И вы знаете ответ на этот вопрос куда лучше, чем мы, если судить по происшествию на прошлой неделе. Змея в коробке? Змея?! — Вероника, — устало обрывает ее Джагхед. — Мы это уже проходили. Если я еще раз услышу «змея» этим тоном в твоем исполнении, клянусь, я что-нибудь сделаю с собой. Вероника закатывает глаза. — Лодж, — тем временем смакует Томми. — Ну и говнюк же твой отец, подружка. — Это не самое оскорбительное, что я о нем слышала за последние полгода, — парирует Вероника. — И я вам не… подружка. С друзьями так не поступают, не так ли? Томми хохочет. — Если ты так утверждаешь, то воспитывал тебя явно не говнюк Хирам. У него-то понятие о дружбе отсутствует напрочь. — Что вам сделал мой отец? Томми переглядывается с Джагхедом, и, после кивка последнего и после глотка из бутылки, фыркает: — Денег твой отец нам был должен. Нанял нас кое-для какой работы в прошлом месяце, а с оплатой не торопился. Мы свой уговор выполнили, а вот он со своим затормозил. Вероника моргает, а затем вынужденно смеется под взглядом внимательно следящего за разговором Джагхеда. — Что? В прошлом месяце? Это невозможно. Мой отец как полгода в тюрьме. — Когда это его останавливало, подружка? У Хирама Лоджа длинные загребущие пальцы, для которых тюрьма — не больше, чем маленькая помеха. — Но… что за работа? Что он просил вас сделать? — Вероника, — предупреждающе произносит Джагхед. — Много будешь знать — плохо будешь спать, — нравоучительно говорит Томми, а затем фыркает. — Да сотри ты это выражение со своего личика, плакать хочется! Ничего особо криминального, небольшая просьба поторопить кое-кого со строительством какой-то дряни. Вероника выдыхает с облегчением. — А зачем было присылать нам змею в коробке? — Мы его поторопить хотели через твою мамочку, крошка, — Вероника пропускает мимо ушей фамильярное «крошка», записав его туда же, куда и «подружка». — Фишка у нас такая — видела наши куртки? Согласись, это лучше, чем, если бы мы похитили тебя или твою мамашу и не отдавали до тех пор, пока нам не заплатят? Это ж как-то по-чвански. — Мама тоже была в этом замешана? Томми пожимает плечами. — Да кто б знал, что было раньше. Но деньги мы получили на следующий день после нашего баловства, так что уже никто не в обиде. — Какое счастье, — бормочет Вероника, а затем откашливается. — Спасибо за информацию. Очень мило с вашей стороны сообщить нам об этом лично. Но в следующий раз, пожалуйста, вместо того, чтобы играть в «Криминальное чтиво», лучше просто напишите письмо. Воцаряется недолгая тишина, во время которой рот Джагхеда бестолково открывается и закрывается, а Вероника скрещивает руки на груди. — Маленькая змейка с острыми зубками, — медленно произносит Томми, а затем вдруг хохочет и хлопает Джагхеда по спине. — Самое то для нашего змееныша! Джагхед морщится, но выдыхает и расслабляет корпус плеч впервые за вечер. — Мы не… — начинает Джагхед, а затем махает рукой. — А, впрочем, какая разница…

***

Когда они выходят, наконец, из бара, Вероника вдыхает свежий воздух с нескрываемым наслаждением. Джагхед облокачивается на байк, и смотрит на то, как она ходит и отмахивается так, будто отгоняет невидимых глазу мошек; ей все время кажется, что она пропахла дешевым пивом, чужими руками и собственным отвращением. Снег, выпавший в один из последних ноябрьских дней, давно исчез, и на асфальте появилась привычная после дождя слякоть. — Молодец, — вдруг говорит ей Джагхед. Вероника тормозит, едва не угодив в лужу с каблука. — Одно из лучших твоих проявлений. Правда если бы ты пришла туда одна, то вряд ли бы все закончилось так же превосходно. — Хорошо, что со мной был телохранитель, который защитил бы меня в случае чего. — Я никогда не был хорош в драках. Почти всегда получал по лицу. Так что… все еще маловероятно. — Ну, или я бы тебя защитила, — Вероника закатывает глаза. — Какая разница? Шерил говорит, что у меня отличный удар справа. Джагхед качает головой, а затем вздыхает. — Вероника Лодж, ты не так проста, да? — Если бы я знала, что для того чтобы тебя впечатлить потребуется змея, кожаная куртка и обтягивающие брюки, вкупе с разговорами о драках, то использовала бы этот прием уже давно, — иронизирует Вероника, а затем морщится и поспешно исправляется: — Убери змею из этого списка, ради бога. Ничего не хочу сильнее, как стереть это из своей памяти. — Прости, Вероника, но мое сердце уже давно украла одна девица в коже и с отличным ударом. Только не справа, а слева. Вероника моргает. Джагхед улыбается, а затем поясняет: — В Толидо у меня есть младшая сестра. Джеллибин. Или Джей-Би, как она предпочитает, чтобы ее называли. Та еще оторва. Рассекает на байке под Металлику и держит в страхе всех парней в округе, а самой едва исполнилось шестнадцать. Мама должно быть просто в восторге. — Почему… Почему ты не с ними? Джагхед молчит и достает пачку сигарет, похлопав по карманам куртки. Его лицо кажется Веронике впервые таким уязвимым. — Да, она потрясающая… — не к месту произносит Джагхед, словно не услышал вопроса. — У нас больше общего, чем казалось на первый взгляд. — Что, у тебя тоже имеется своя байкерская банда, которую боятся местные жители, а твоя семья живет в другом штате? — Нет, но я знаю, каково это, когда твоя жизнь рушится, когда твоего отца сажают в тюрьму, а ваша семья разваливается на части, — кривится Вероника. А затем вздыхает. — А еще я хотела сказать спасибо. За то, что устроил этот вечер. И за то, что был здесь со мной. Мне было важно узнать это — от мамы я бы не смогла добиться объяснений, пока она на другом материке. — Не надо. В этом не было ничего особенного. — Все равно спасибо. — Говорю же — ничего особенного. — Да скажи ты уже «пожалуйста» и прими мою благодарность, — тоскливо стонет Вероника. — Или ты боишься, что твое представление обо мне разлетится в пух и прах, если ты услышишь мое «спасибо»? — Нет. Боюсь, что ты мне вдруг понравишься. — О, так мы будем делать вид, что этого еще не произошло? — Вероника хитро улыбается и засовывает руки в карманы куртки. — Можем играть в эту игру сколько угодно, Холден Колфилд. Джагхед хмыкает и бросает недокуренную сигарету в рядом стоящую урну. — Прогуляемся по ночному городу? Будем ходить, разговаривать о жизни и ни разу о прошлом, пока не погаснут фонари? — До синяков от недосыпа под твоими глазами следующим утром? — До вот этой улыбки на твоем лице.

***

— Когда ты сказал, что Змеи о тебе заботились… что конкретно ты имел в виду? У Джагхеда — тяжелый взгляд, поджатые губы, ссутуленные плечи. — Учеба в Ривердейле обходится недешево, как ты понимаешь. «Нет, — думает Вероника. — Мне в голову это не приходило. Но спасибо за эту вежливость». Содержание ее трастового фонда могло бы с лихвой покрыть учебу всех учащихся сейчас одновременно с ними студентов. На годы и годы вперед… Вероника облокачивается на сиденье мотоцикла, пока Джагхед устанавливает картонку с двумя стаканчиками кофе, взятыми навынос в Старбаксе, на скамейку; двойной Американо для него и «это не кофе, а шоколадное чудовище, Вероника, я вижу шоколадные зубы через стакан» для нее. В Центральном парке, несмотря на позднее время и ощутимое похолодание, довольно людно. — И мне нужна была работа, чтобы заплатить за семестр, когда кинотеатр, в котором я работал, прикрыли прошлой зимой. Проживание в кампусе тоже, как ты понимаешь, требовало вложений. Змеи подбрасывали мне кое-какую работу, чтобы я… ты понимаешь, был в состоянии за все это заплатить. — Легальную работу? Джагхед улыбается. — По большей части. Ничего криминального. Небольшие поручения. Вероника задумчиво крутит пальцами старый брелок на ключе зажигания. — Ты не распространяешься о своей семье. Он откидывается на спинку кованой лавочки, и железные розы складываются в причудливую корону над его головой. — Когда я говорю, что Змеи — единственная семья, которая у меня осталась, я именно это имею в виду.

***

Они спорят о литературе: о лучших романах Фицджеральда, Капоте, Кафки и о романах поколения битников и их влиянии на современную прозу; о том, фильмы какой эпохи внесли больший вклад в американский кинематограф: Независимого кино или Нового Голливуда; о том, как лучше готовить кофе: во френч-прессе или в турке, и, если в турке, то в какой: керамической или медной; о том, что красивее: рассветы или закаты, мосты или крыши, Нью-Йорк или Эл-Эй, реки или озера, вода или воздух; ты хоть раз видел океан, ты, чудак? ты хоть раз смотрела на небо просто так, Розалинда? * Они спорят до хрипоты, яростно жестикулируя, и Вероника слишком много фыркает, а Джагхед слишком часто закатывает глаза, и они оба не слишком хороши в нахождении компромиссов, но одинаковое ощущение довольства этим разговором, несмотря на безобидные (и не очень) обоюдные уколы, почти осязаемо. К половине пятого утра Вероника чувствует, как силы начинают ее покидать. Остается лишь приятная усталость: она вымотана эмоционально, интеллектуально и физически, а мысли продолжают роем жужжать в ее голове, и она придумала еще несколько отличных аргументов, которые могли бы поставить точку в одном из их споров; но на то, чтобы облечь их в слова у нее просто нет сил, и она смотрит на спящий город с высокой крыши, куда они поднялись с возмутительной слишком для вас, ваше высочество? подачи Джагхеда, в молчании, которое почему-то не давит. Джагхед тоже молчит, уютно устроившись слева, и Вероника не успевает задуматься о том, что поставила слово «уютно» в один ряд с Джагхедом Джонсом, потому что он стаскивает куртку со своих плеч и бросает ей на колени, и в его жесте такая нарочитая небрежность, что Вероника не удерживает фырканье, но сдерживается от саркастичного комментария. Она накидывает тяжелую, пропахшую ароматом его тела, табачным дымом и (почему-то) еловыми ветками ткань на свои плечи, и это как-то и слишком интимно, и одновременно совсем нет. Они смотрят на город, и под их взглядами гаснут фонари, а улицы начинают просыпаться. — Говорила же, что рассветы красивее, чем закаты, — произносит она, когда посветлевшее небо взрезает первый бледно-желтый луч, а где-то вдали, на кромке, солнце начинает очередной восход. Джагхед пожимает плечами. — Может, в чем-то я был не прав. Может, в чем-то ты была не права. — Может, в чем-то мы оба ошибались. Джагхед скашивает на нее глаза привычным движением, но ничего против не говорит, поэтому Вероника расценивает это как молчаливое согласие.

***

Она проскальзывает в свою комнату около шести утра, сквозь холодный воздух и эхо пустых коридоров; ложась в постель, она не может понять, действительно ли слышит рев мотора под своими окнами или ей только кажется. К обеду температура падает до минус трех; когда она подходит к окну, шлепая босыми ногами по толстому ворсяному ковру, и выглядывает на улицу, то замечает на заснеженной площадке следы колес.

***

— Я принесла тебе кое-что, — говорит Вероника следующим вторником и кладет на обеденный стол перед Джагхедом коробочку с диском. Он поднимает бровь. — «Сборник лучших джазовых песен», подписанный твоей рукой? — Сама составляла. Там пятидесятые годы по большей части. Есть и Паркер* в его лучшие времена… Разве не странно, что его лучшая музыка пришлась на период его героиновой зависимости? Джагхед пожимает плечами. — Не особо. Хочешь сесть? — Нет, у меня история через пятнадцать минут в другом корпусе, я зашла только чтобы отдать тебе это, — отвечает Вероника, а затем спохватывается. — И чтобы взять себе бутылочку йогурта, конечно же. Йогурт. — Йогурт, — послушно повторяет Джагхед, выглядя несколько дезориентированным. — Э-э, спасибо? Я… послушаю? — Увидимся на ужине, Джагхед, — бросает Вероника, а затем устремляется к выходу, махнув ему на прощание рукой. И только когда она раскладывает вещи на столе в аудитории, она понимает, что забыла про йогурт.

***

Через две недели они все разъезжаются по домам на праздники: семьи Арчи и Бетти празднуют Рождество вместе, благодаря неизвестным ухищрениям последней; Шерил, вопреки угрозам матери, улетает во Флориду к брату, исчезнув прямо посреди последнего учебного дня, чтобы миссис Блоссом не успела спохватиться; Кевин официально представляет отцу своего парня, который, как понимает Вероника после, был тем парнем из клуба целую вечность назад и барменом в баре Южных Змей (ради бога, отец Кевина работает в полиции — Ривердейл может прожить без драмы хоть день?); Джагхед говорит, что поедет повидаться с сестрой, а Вероника остается в городе ждать приезда на пару дней, mija, отпразднуем Рождество семьей матери. Они обмениваются подарками друг с другом до отъездов; и даже и с Джагхедом: сборниками любимых песен и парочкой любимых книг, и если бы раньше кто-то сказал Веронике, что это произойдет (факт совпадения их мыслей), она бы издевательски рассмеялась говорившему в лицо.

***

Само Рождество наполнено странной атмосферой, когда они с Гермионой разделяют индейку друг с другом и со старым Смиттерсом, которого настойчивое приглашение за стол трогает почти до слез; его воспоминания о маленькой Гермионе, прячущей конфеты от родителей в его рабочей фуражке, вводят Веронику в изумление, а после заставляют задаться вопросом, так ли хорошо было ее собственное детство, в котором не было нужды чего-то просить, потому что все ее желания исполнялись по одному щелчку и капризно искривленному уголку рта. Они много говорят с Гермионой после за двумя (может, тремя) бокалами вина. Молчаливый призрак Хирама висит над ними дамокловым мечом, и воспоминания о семейном Рождестве на троих неминуемо преследуют обеих, но ни Гермионе, ни Веронике не хочется бередить старые раны, — момент единения этим вечером имеет куда большую ценность и редкость, чем если бы они могли позволить себе его нарушить. (Гермиона клянется, что не собирается следовать по стопам своего мужа, преследуя криминальные сделки, и ставить под угрозу себя и Веронику, и тот случай со Змеями был не больше, чем отголоском прошлых дел Хирама; и Вероника ей верит, подкрепив эту веру словами Томми, услышанными в баре) Гермиона говорит: — Расскажи мне о Ривердейле. О, когда я училась там, — это были лучшие годы в моей жизни. Ривердейл воспитывает поколение за поколением одни и те же фамилии: Лоджи, Куперы, Блоссомы, Эндрюсы, Келлеры, Джонсы, — это осознание заставляет два мира из разных десятилетий вдруг столкнуться на один миг. Вероника не скрывает странную нежность в рассказе о Шерил, привязанность в рассказе о Бетти и Арчи, смех в рассказе о Кевине, но утаивает восхищение (больше от себя) в упоминаниях о Джагхеде. И, конечно, Гермиона заостряет внимание именно на нем, изрядно посмеявшись над воспоминаниями Вероники об их перепалках: Вероника откидывает воображаемую челку, изображая Джагхеда и нарочно тянет гласную в его недовольном «Веро-оника…», со вкусом войдя в эту роль, и не замечает, как переключается с одной истории на другую, взахлеб смакуя каждую свою удачную шпильку. Гермиона спрашивает: — А он тебе очень нравится, да? И Вероника замирает посреди своего монолога с открытым ртом, и ее пальцы на руках холодеют от ужаса. — Мам, — стонет она. — С чего ты это взяла? Гермиона смеется и целует ее в лоб, а затем, предложив поесть мороженого, отправляется на кухню, чтобы приготовить свой фирменный шоколадный соус. Вероника зарывается пальцами в волосы, а затем закрывает руками лицо.

***

Она пишет Джагхеду утром категоричное «Ты мне не нравишься. С Рождеством!», немедленно получает в ответ «Ты мне тоже не нравишься, Вероника. И тебя!», и немного успокаивается душой.

***

В следующий раз, когда они видятся, это происходит через две недели, в кампусе, когда он подсаживается за их обычный столик за ужином, посреди рассказа Шерил о поездке во Флориду к брату, и о том, как им пришлось бегать от полиции Майами, когда, разъяренные ее пропажей и обнаружением Джейсона, миссис и мистер Блоссом объявили о пропаже своих банковских карточек. Бетти говорит «да ладно, Шерил, ты не смогла бы поцеловать незнакомого спасателя на пляже, не побоявшись подхватить герпес» и получает в ответ «ты не видела его тела, не тебе судить, малышка Би» и «о, не хмурься Арчикинс, твое, конечно, куда лучше!», и, прежде чем Бетти многозначительно берет столовые приборы в руки, Кевин уводит разговор в другую сторону. Джагхед садится на место рядом с ней и говорит «привет, принцесса»; у него из-под вечной шапки падает на глаз вьющаяся черная прядка, и у Вероники почему-то тянутся пальцы ее поправить. Вместо этого она дважды хлопает Джагхеда по плечу, и получает в ответ усмешку, в которой улыбки больше чем собственно самой усмешки, и все вокруг слишком возбуждены встречей и рассказом вернувшей к себе внимание Шерил, чтобы это заметить.

***

Ее отец звонит ей в один из выходных дней, как раз когда они с Шерил и Бетти прогуливаются по Барнис* в поисках платьев на грядущий вечер танцев в Ривердейле: Шерил деловито пропускает через пальцы серебристо-голубую ткань длинного струящегося платья, а Бетти скрылась в кабинке со светло-лиловым; Вероника сглатывает комок в горле, когда, приложив телефон к уху, спрятавшись за вешалками, она слышит почти механический голос. «Вам поступил звонок из тюрьмы. Вы оплатите разговор?» Она вздыхает и вцепляется пальцами в вешалку с ненужными ей черными брюками до побелевших костяшек. — Да.

***

— Как-ты-справляешься? Джагхед отрывается от ноутбука и хмурит бровь. — Что? С чем? Вероника откладывает в сторону конспект по философии, попытки сосредоточиться на котором не приводят к успеху более получаса; в библиотеке вечером пусто, и нет никого, кроме них двоих, разделяющих тишину под лампой. — Твой отец в тюрьме, — без прикрас объясняет Вероника. — И это не очень приятный для социальной жизни факт. Я готова поспорить, что он не оставил твоему сердцу дорогих и наполненных счастьем воспоминаний. Логичный вопрос: как ты справляешься? Перед ответом Джагхед смотрит на нее достаточно долго, чтобы Вероника начала чувствовать дискомфорт. Он пожимает плечами. — Я пишу. Вероника вздергивает брови. — В смысле… в дневник? О, малышка Джонс… Ты уверен, что твое имя не Бриджит? Джагхед закатывает глаза. — Вполне уверен, что оно звучит как «Джагхед», но спасибо, что спросила. Повесть, Вероника. Я пишу что-то вроде… повести. — О. Что… в ней? — Ривердейл по большей части, — Он снова пожимает плечами и вдруг отводит глаза. Барабанит пальцами по столу. — Ну, он был взят за основу. — Там есть я? — Если ты уверена, что занимаешь в моей жизни достаточно места… — Джагхед фыркает, а затем наклоняет голову набок. — Почему ты спросила? Очередь Вероники отводить глаза. — Просто так? — Ты ничего не делаешь просто так, Вероника. Даже твой сегодняшний наряд с этой странной тяжелой юбкой был выбран для того, чтобы ты чувствовала себя в библиотеке как на приеме в Букингемском. «Просто так?» Не думаю. — Откуда ты… Впрочем, неважно. Я… Джагхед, неужели тебя это не угнетает? Вся эта грязь, сплетни, бесконечные пересуды под знаменем «Кровь не вода» — это… разве это не заставляет тебя чувствовать заклейменным или…? — Я странный, Вероника. И обо мне говорят. Твое «чудак» и «Холден Колфилд» — безобидное подтрунивание, по сравнению с тем, что я иногда слышу в коридорах. — Это и есть безобидное подтрунивание, ты, чудак в шапке. — Говорю же. И я не испытываю от этого дискомфорт. Если это позволяет держаться людям от меня на расстоянии, то это только мне на руку. Пусть говорят что хотят. — Bene*, с твоими наклонностями социопата мы разобрались. Но… Что насчет тебя самого? Тебе не кажется, что в этом что-то есть? — Вероника… — … что, может быть, они правы, когда говорят, что «Кровь от крови», или когда смотрят на тебя в ожидании, будто ты вот-вот сделаешь что-то криминальное? — Мы — не наши отцы, Вероника, — перебивает ее Джагхед, вдруг накрывая своей ладонью ее рефлекторно сжавшиеся пальцы. — И только нам решать, как сложится наша жизнь, если конечно ты не веришь в кармический закон имени Шерил Блоссом или еще в какую подобную ерунду. — Почему ты так уверен? — Потому что я уже пережил кризис личности по этому поводу. Потому что пролежал без сна столько ночей, сколько вслух не сосчитать. И пришел к выводу, что выбирать дорогу, по которой мне идти, могу только я и никто, кроме меня. Наследие не делает тебя обязанным повторять чью-то судьбу, кровь не делает тебя обязанным идти по чьим-то стопам. Ты можешь выбрать, каким человеком тебе быть — каким ты хочешь быть: хорошим или плохим, добрым или злым, слушать попсу или находить умиротворение в джазе, пить по утрам шампанское или расчленять на ужин бродячих собак; это твое решение, и ни разу не гены. Все просто. Вероника многозначительно хмыкает, но ничего не говорит в ответ, и он возвращается к ноутбуку, бросив на нее странно задумчивый взгляд.

***

— Шляпка. — Что? — Твоя шляпка. Такие не носили в Америке. Только в Англии. И, судя по тому, как бережно ты прижимала к груди «Пигмалион» всю прошлую неделю, ты еще и пересмотрела «Мою прекрасную леди». Ни дня без Одри Хепберн? — Откуда ты… — Детали, Вероника. Я внимателен к деталям. — Мне идет? — М-м-м. Нет. — О, ты просто ужасен. — Знаю. — И иногда ты меня просто пугаешь. — И это я тоже знаю.

***

Он не перестал вдруг волшебным образом ее раздражать. Ее раздражение стало порой приобретать странные формы, но оно было, и оно возникало неизменной реакцией на его неизменные колкости, которые если и утратили жесткость, то не утратили насмешку. Боги, иногда она даже чувствовала, что могла бы впиться зубами в его кожу, разорвать плоть, добраться до костей и устроиться там, как в домике; щерить клыки на незнакомые запахи, витающие повсюду, и урчать с обманчивой мягкостью на каждое прикосновение, вызывающее бурю; удостовериться в единоличном правлении над музыкой его крови — она дирижер, она скрипка, она оркестр, — вот насколько он ее раздражал. Смутное беспокойство от некоторых осложнений в виде собственнических порывов и к ним прилагающихся… желаний она отметала раз за разом. Но, каждый раз все с большим и большим трудом. Он был птицей, застрявшей в облаках, а она была тем самым штормом, что мог либо уничтожить его, разметав перья во все стороны, либо спустить на землю, либо поднять выше, подсказав нужное направление, — здесь слишком много вариантов развития событий, и она не уверена, что готова к последствиям хоть какого-то из них.

***

Они переходят от января к февралю с осторожностью впервые спускающихся на землю птенцов. Вероника учится лавировать между осколками ее старой жизни и собирающейся мозаикой из новой, готовит вместе с Бетти торт на день рождения Шерил и проводит незаметно пролетающие часы наедине с Джагхедом в общей гостиной за ноутбуком, на экране которого появляются творения то Тарантино, то Эдвардса; вечера, на удивление, проходят почти безмятежно, и Вероника расслабляется за его бормотанием и сопением так, как давно уже не. Их перепалки, потерявшие изрядную долю своей язвительности и какого-то детского «ты мне — я тебе» и вместо этого обзаведшиеся нескрываемым наслаждением от самого процесса этих словесных пикировок, неизбежно привлекают внимание окружающих. — Знаешь, Вероника, — однажды говорит Бетти. — Когда я просила вас найти общий язык, я не думала, что вы поймете это так уж… м-м… буквально. — Что? — Ты и… Джаг? Вы… странно сказать, и подумать тоже странно, вы ведь, ну… Шерил, помоги мне сейчас, у меня как-то совсем ничего не выходит. Шерил, закрывающая окно, из-за которого легкие прозрачные занавески и даже тяжелые шторы над ними ходили ходуном, поворачивается и морщит лоб. — Мисс Купер пытается донести до твоей хорошенькой головки факт того, что чтобы найти с кем-то общий язык, не обязательно пробовать этот язык на вкус. — Шерил! — протестует Бетти, но как-то вяло, а затем морщится. — Хотя, да. Да, ты права. Так что… Не могу поверить, что говорю это, но… Прогулки за ручку, совместный просмотр старых фильмов и… бабочки? — Нет, ничего подобного, ради бога, — говорит Вероника, обращаясь больше к себе, нежели к любопытствующей Бетти, свернувшейся теплым уютным комочком на ее кровати, в то время как Вероника подбирает наряд на завтрашний день. В комнате прохладно, но, несмотря на это, она предпочитает оставаться в тонкой комбинации. — Это просто что-то вроде… приятельства? Вроде как «Ты не особо раздражаешь, когда молчишь где-то неподалеку» или «Компания, в которой можно посмотреть действительно хорошее кино, в отличие от подруг, у которых на уме лишь «Реальная любовь и «Интервью с вампиром», например». Кто вообще смотрит «Реальную любовь» каждый месяц, Бетти? В чем смысл? Так что… никаких бабочек, милая, нет. Бесполезные и мерзкие создания. Шерил фыркает от подоконника. Вероника складывает руки на груди. — Да ладно вам, девочки. День, в который у Вероники Лодж появились бы бабочки из-за Джагхеда «Чудак» Джонса, определенно стал бы чьим-то концом.

***

Спустя месяц бабочки вяжут узлы в ее желудке.