Золотая пыль

A little party never hurt no one От маленькой тусовки никому плохо не будет We were born to be free Мы рождены, чтобы быть свободными. © Lana Del Rey — Art Deco

Она ловит себя на желании его поцеловать, когда он садится рядом с ней, — взмыленный после пробежки от столовой до библиотеки, взахлеб вываливающий на нее тонну информации: что-то о том, что его рукопись приняли в одно из небольших нью-йоркских изданий, и «Это, конечно, не Нью-Йорк Таймс» и «У них тираж всего несколько тысяч экземпляров» и «Но только подумай, Вероника, Веро-оника!»… Вероника никак не может сосредоточиться на его словах, потому что видит его раскрасневшиеся щеки, блестящие лихорадочным блеском глаза и широкую неверящую улыбку; она с трудом сглатывает и думает: «Я так за тебя рада, что прямо сейчас могла бы тебя поцеловать». И с этого все начинается.

***

Или заканчивается.

***

Или продолжается…?

***

Вероника не может подобрать нужного слова, но.

***

У нее нет времени, чтобы подумать об этом, потому что она разрывается между звонками матери, с усиленной заботой требовавшей сообщать ей о своем эмоциональном состоянии, и налаживанием «телефонных» отношений с отцом; между необходимостью учиться и необходимостью отдыхать; и последнее неожиданно оказывается куда более сложным, когда Бетти настаивает на скромном отдыхе в домике Арчи, а Шерил — на шумной вечеринке у себя в особняке. (В итоге они выбирают бруклинский бар по предложению Кевина, куда после наведываются каждую неделю, и все обходится без кровавых жертв). У нее нет возможности (как и желания, шепотом и самой себе признается Вероника) проанализировать возникший момент между ней и Джагхедом вплоть до середины марта, и это дает ей время убедить себя в том, что это было лишь моментом. Они толком не видятся, потому что Джагхед в свободное от учебы время пропадает с преподавателем с его кафедры, который курировал один из его проектов, и по совместительству оказался тем, кто вывел одного своего знакомого из редакции на его работы; он изредка появляется то в столовой, то в баре, и никогда не задерживается надолго. Вероника привычно флиртует с Реджи, а затем с Чаком Клейтоном, но потом признается самой себе (и навострившим уши Бетти, Шерил и Кевину), что это оказывается невыносимо скучно — говорить с тем, кому приходится объяснять каждое десятое свое слово, и ловить взгляды в сторону своего декольте, которых куда больше, чем взглядов в ее глаза. — Чего ты хотела? — фыркает Шерил, когда вечером они рассаживаются за привычный столик в баре. — Это же мальчики. Их главная задача — забраться тебе под юбку. Никто не будет обсуждать с тобой прошедшую неделю моды, если он не Кевин, и никто не будет оспаривать твое мнение по каждому из вопросов, если он не Джагхед. Вероника замолкает. Кевин вздыхает, выражая этим вздохом всеобщее мнение. — Парни, — понимающе кивает он головой. — Что с них взять. Они смеются, и Бетти с улыбкой дает Кевину «пять». — А если серьезно, — продолжает Кевин. — То Чак горяч. В смысле, реально горяч. Видел его в раздевалке… — … где он, готова поспорить, никогда не упускал возможности покрасоваться, — прерывает его Вероника. — Я выслушала не один его монолог «Мои мышцы так сильны, что я мог бы поднять Ривердейл», чтобы это утверждать… — Не сомневаюсь, что ты нашла их достаточно интересными, — влезает Джагхед, вдруг появляясь за спиной Бетти вместе с Арчи, пытающимся удержать в руках чехол с гитарой и папку с нотами; Джагхед выглядит абсолютно незаинтересованным в предоставлении помощи. — Учитывая громадный список твоих подписок на журналы. — А вот и он, — безмятежно улыбается Вероника, когда Джагхед садится рядом с ней и отбирает у нее ее напиток, предварительно принюхавшись к содержимому. — И как всегда на страже того, чтобы ни одна из моих реплик не осталась без ответа. Из какой книжной дыры ты выбрался на этот раз? На одно сумасшедшее мгновение ей кажется, что в его взгляде, скользнувшем по ее открытым плечам, промелькнуло что-то похожее на восхищение. Мираж рассеивается, когда Джагхед усмехается и открывает рот. — Скучала по мне, принцесса? — Никак не могу понять этой искрящей между вами химии, — бормочет Кевин. — Определитесь уже: вы хотите убить друг друга или уложить в постель. Джагхед кашляет, а затем выплевывает содержимое своего рта обратно в стакан.

***

Арчи обменивается сконфуженными взглядами с Бетти, а Шерил выглядит так, словно ее вот-вот стошнит. Вероника кидает в Кевина салфетку. Кевин закатывает глаза. — О, да ладно вам. Кто-то должен был это наконец сказать.

***

Они с Джагхедом не говорят друг другу ни слова этим вечером. Вообще.

***

— Почему ты не носишь сережки, которые я тебе подарила на Рождество, каждый день? — Хмурится Шерил через пару дней, придирчиво рассматривая ее уши. — Я подбирала их к моим… я имею в виду, твоим глазам, и так, чтобы они подошли на повседневную носку. Вероника смеется, когда Шерил продолжает хмуриться после того, как запуталась в словах, и не может помочь себе даже когда та складывает руки на груди и говорит «Не вижу ничего смешного, Лодж» и «Твое чувство юмора начинает меня настораживать». Джагхед подмигивает ей с места напротив. Вероника прыскает прежде чем берет себя в руки, и Шерил закатывает глаза. Шерил говорит «О мой бог, серьезно?», но Вероника успевает вручить ей коробку с ее любимыми круассанами из кофейни неподалеку, и Шерил принимает их с небольшой усмешкой, и даже последовавшее вслед «Не думай, что это заставит меня растолстеть» не может скрыть благодарность в ее взгляде. (Шерил так взволнована предстоящим вскоре вечером танцев, и коронацией короля и королевы Ривердейла, что впадает в особо невротичное состояние, разрываясь между учебой и предвыборной компанией, по масштабности которая может сравниться разве что с выборами в нью-йоркскую мэрию, и частенько забывает поесть). Она уносится спустя пять минут, когда один из ее свиты доносит ей неизвестную информацию с брошенным напоследок «Прошу прощения, королевские дела, я должна провести казнь» и «Ни дня без попытки свергнуть королеву, что за времена?», и Джагхед переглядывается с Вероникой одинаково драматично. Они уходят вслед за ней, но по направлению к закусочной, где заказывают коктейли, и где Арчи и Бетти пытаются учиться; и это работает лишь десять минут. Джагхед незаметно утаскивает вишенку с верхушки молочного коктейля Арчи, а потом Бетти; когда Вероника отворачивается, чтобы взглянуть в висящее неподалеку зеркало, а затем поворачивается обратно, она обнаруживает, что вишенка пропала и у нее. Когда Арчи пинает Джагхеда в плечо, пока он пытается прожевать ягоду и отбрехаться одновременно, удерживая возмущенное «Я? Поражен твоим недоверием в самое сердце» выражение лица, и Бетти смеется и закатывает глаза, Вероника вдруг ловит себя на желании скупить все чертовы вишенки в этой закусочной и выложить их перед ним на стол. Потому что Бетти только что назвала Джагхеда королевой драмы, и Вероника откровенно хохочет над его сконфуженным лицом ровно до тех пор, пока он не говорит «Никто не заберет у тебя эти лавры, Вероника», привычно смакуя гласную в ее имени, и это не заставляет ее перестать смеяться и пнуть его ногой под столом. (Джагхед пытается наступить ей на ногу в ответ, но попадает в Арчи, и тот вопит от боли и неожиданности, и они едва не переворачивают стол в завязавшейся после потасовке). Вероника переглядывается с Бетти, и они одновременно закатывают глаза.

***

— Все еще не могу поверить в то, что мое предложение не нашло отклика ни у одного из вас, — говорит ему Вероника субботним вечером, присаживаясь на стул напротив него в библиотеке. — Нет слов, чтобы описать мое разочарование. — То предложение, которое заключалось в том, чтобы пойти на вечер фильмов Одри Хепберн? — уточняет Джагхед, глядя на нее поверх экрана ноутбука. — Действительно, как мы могли отказаться смотреть фильмы, которые ты и так знаешь наизусть? Мы смотрим по одному каждый месяц. — Грубиян, — вздыхает Вероника. — Ты ничего не смыслишь в настоящем кино. — Куда мне до человека, не видевшего ни одной картины Дэвида Линча. — Эй! Я смотрела «Твин Пикс». — О, надо же, она смотрела «Твин Пикс», — язвительно бросает Джагхед. — Еще бы ты не смотрела «Твин Пикс», Вероника. Мы бы не разговаривали с тобой сейчас. — Я посмотрю с тобой все его чертовы фильмы, если ты сходишь со мной на этот чертов вечер. Только представь: открытая площадка, на свежем воздухе, мы вдвоем под одним — нет, стой — под разными покрывалами, смотрим на игру лучшей в мире актрисы, наслаждаемся безупречно снятыми фильмами, и… молчим. Ты даже можешь есть бургеры весь вечер, и я не буду тебя из-за этого упрекать. Джагхед прищуривается. — Заманчивое предложение, но вынужден отказаться. Не такой ценой. — Джагхед. — Нет, — говорит он, зачем-то еще и отгораживаясь от нее стопкой книг. Вероника хлопает ресницами. — Пожалуйста? — Черт, нет. Ни за что.

***

— Поверить не могу, — угрюмо ворчит Джагхед, ерзая на кресле и пытаясь уместить в руках гигантское ведро с попкорном. — Как это случилось? Вероника закидывает ногу на ногу, и улыбается ему хитрой улыбкой. — Поговорим о моем на тебя влиянии? — Может лучше о твоем самомнении? — Невыносимый чудак. — Избалованная принцесса. Они замолкают, перекинувшись привычными колкостями, и тишина становится уютной, и почти ненастоящей, когда Джагхед улыбается ей, встретив ее взгляд. Вероника определенно не чувствует в своем животе странных порхающих движений, и ее кожа определенно не покрывается мурашками, когда на мгновение его взгляд спускается на ее губы; или когда рука Джагхеда ложится на подлокотник ее кресла совсем рядом с ее собственной. Они смотрят «Сабрину», а затем «Римские каникулы», и Джагхеду не удается скрыть удовольствие во взгляде даже за насмешливыми и демонстративно ленивыми репликами после фильмов; Вероника щипает его плечо до возмущенных ауч, Вероника! возгласов почти на автомате, но все, о чем она может думать это вовсе не поэтичное и ошеломленное какого черта. Она отбирает у него сигарету и закуривает сама под его удивленным взглядом, когда они идут к его мотоциклу сквозь толпу людей в свете мерцающих гирлянд, развешенных по площадке. Когда в толпе кто-то врезается в нее и Вероника оступается с недовольным шипением, Джагхед кладет руку на ее плечо и почти прорубает им путь с помощью своего роста и недовольного взгляда. Она не думает возражать. (Они могли бы выглядеть как пара, если бы не препирательства вроде «Аккуратнее на поворотах, Джагхед, ты не картонную коробку тащишь», «Хватит меня постоянно подталкивать, это не помогает удержать равновесие на траве», а также «Простите, мисс Голайтли» и «Ради бога, зачем ты вообще надела сегодня каблуки?»)

***

Они оказываются в ее комнате по негласной договоренности, вдохновившись обоюдным желанием продлить этот вечер. Вероника достает из бара бутылку белого вина для себя, а затем, закатив глаза, банку колы для Джагхеда. Джагхед бесцеремонно укладывается на ее кровать, подложив под спину сразу две подушки. Вероника усаживается рядом с бокалом вина. За окнами ребята с музыкального делают кавер на what a wonderful world под гитару, устроившись во дворе кампуса, и они определенно слышат с улицы мелодичный голос Арчи и смех Бетти; звуки музыки заставляют из прислушаться на какое-то время и помолчать. — Почему Одри Хепберн? — спрашивает вдруг он, когда Вероника делает глоток, наполнив для нее второй бокал. — Почему ты так влюблена в нее? — Пытаешься воспользоваться алкоголем в моей крови и вытащить меня на откровенность? Извини, милый, но Вероника Лодж не из тех на кого так быстро действует вино. Джагхед фыркает. — Да, это именно то, чего я хотел. — Ее образ, — отвечает Вероника спустя минуту. — Почти во всех своих фильмах она играет женщин, которые постоянно стремятся чего-то понять. Чего-то достичь. Каждая из них находится в каких-то своих внутренних поисках. Фильмы с Одри это не просто легендарные наряды от Живанши — это попытка подстроить обстоятельства под себя и себя под обстоятельства, и не потерять при этом своей индивидуальности; стать стойкой и не потерять при этом своего очарования. Это… вдохновляет. — У тебя проблемы с этим? — Иногда я думаю о том, как жить дальше, — помедлив, признается Вероника. — Когда все, во что я верила раньше оказалось ложью, а все к чему стремилась — обратилось в пыль. Иногда мне кажется, что я застряла где-то посередине. Оторвалась от земли, но так и не долетела до неба, а зависла между двумя крайностями в — ты знаешь? — угнетающей неопределенности, когда вверх подняться не хватает сил, а вниз спускаться — не хватает желания. — Сколько поэзии. Вероника усмехается под его нечитаемым взглядом. — Наверное. — Что насчет твоих собственных желаний? Поисках пути, быть может, отличного от того, которым ты шла всю свою жизнь или…? Чего ты хочешь добиться? Чем ты хочешь заниматься? — Не знаю. Я не думала об этом. Джагхед прищуривается. — Ты, что, только что соврала мне в лицо? После того, как я провел четыре с половиной часа с тобой под одним одеялом? Вероника закатывает глаза. — Не то чтобы я не думала об этом, мистер Сыворотка Правды. — Отсылка к «Гарри Поттеру»? Десять очков Слизерину, мисс Малфой. — К «Бегущему человеку», вообще-то. Но спасибо, профессор Снейп, — легко парирует она, а затем серьезнеет. — Я просто… не знаю. Мне многого хочется. Многие из моих желаний определенно эгоистичны и основываются на собственном опыте, как и то, зачем я вообще сменила профиль на социологию и политику, но… Я чувствую, что я могу сделать здесь многое, и посмотреть на проблемы с другой точки зрения, потому что у меня есть некий, ты знаешь, опыт. — Так что тебя останавливает? — Это выглядит эгоистично, не думаешь? — Это выглядит потрясающе, — возражает Джагхед, привставая на локтях. — Да, у тебя есть в этом опыт, и проблемы социума определенно твоя больная мозоль, но не позволяй ей стать твоей Ахиллесовой пятой, Вероника. Это не то… Ты смотришь на ситуацию не с той стороны, и поэтому видишь в этом проблему, когда на самом деле это серьезное преимущество. Ты знаешь, что представляет из себя общество и что такое проблемы с социумом, потому что сама столкнулась с ними. Ты прошла через многое, и ты понимаешь с чем могут столкнуться люди — это и есть твой опыт. Ты сможешь многое. Не дай твоим сомнениям разрушить это в тебе. Ради бога, ты нашла общий язык с Шерил Блоссом; год назад я был уверен, что она способна выцарапывать людям глаза, а теперь я вижу, как рядом с тобой она превращается в домашнюю кошку — все еще опасную, да, но уже с другими приоритетами, в которых не последнее место занимает твоя защита; и иногда ее шипение рядом с тобой напоминает урчание. Ты понимаешь, насколько удивительно то, что ты делаешь? Вероника сглатывает ком в горле, а затем неловко смеется, отводя взгляд. — Когда с тобой стало так легко разговаривать? Джагхед пожимает плечами и вновь откидывается на подушку. — Не знаю. Когда что-то случилось с твоим «Ты мне не нравишься»? — Или когда что-то случилось с твоим «Я не анализирую твои слова сутками напролет»? Джагхед молчит в ответ. Они смотрят друг на друга так, будто впервые друг друга увидели, около половины минуты, прежде чем Джагхед вновь что-то говорит. — Ты знаешь, проблемы с социумом были не только у тебя. Я имею несколько таких, если ты вдруг не заметила. Вероника кивком показывает, что ему нужно продолжать. — Иногда очень трудно куда-то вписаться, — признается Джагхед, проведя рукой по волосам, торчащим из-под шапки. — Но что еще труднее, так это напоминать себе о необходимости это делать. Тебе не приходило это в голову? Люди иногда обсуждают такую чушь, вместо того, чтобы затрагивать действительно важные вещи. Эти приоритеты, которые они ставят во главе, эти разговоры… Они почти никогда не имеют смысла. Боже, они иногда не несут в себе совсем никакой смысловой нагрузки. Вероника качает головой, а затем накрывает его ладонь своей. — Тебе придется контактировать с людьми на протяжении всей твоей жизни, Джагхед. И… не всегда эти разговоры будут наполнены твоими любимыми темами, и не всегда ты будешь получать удовольствие от этого. Тебе придется прилагать усилия, поддерживая разговор о курсе доллара или политике, о последних слухах о расставании Пэлтроу и Мартина или о том, какой гонорар хочет Портман за свои роли, — хочешь ты этого или нет. Люди всегда будут это обсуждать, люди всегда будут находить все новые и новые темы для разговоров, даже если тебе это неинтересно. Но это то, как оно есть, и тебе никуда от этого не деться, если ты хочешь действительно социализироваться в мире. Просто… Слушай, если принять за правило разделять два вида разговоров: то, о чем тебе нравится разговаривать, и то, о чем нет, то жить станет гораздо проще. Я не говорю о том, что тебе нужно скупать все желтые газетенки или шерстить интернет в поисках конфетных новостей, которые ты должен будешь совать в эти разговоры, — боже, нет; я лишь говорю о том, что ты бы мог относиться к этому немного проще и делать людям некоторые поблажки, когда они заводят при тебе эти темы. Фильтруй — это легче. Джагхед зажевывает нижнюю губу, а затем вздыхает. — Ты иногда такая умная, что я не знаю, что сказать. Вероника улыбается. — Если в следующий раз ты уберешь из предложения слово «иногда», я буду считать это за прогресс. — Конечно ты будешь, доктор Карнеги*. — Да замолкни ты уже. Джагхед смеется, и Вероника спихивает его с кровати. — А вот это было весьма непедагогично, — раздается с пола. — Заткнись.

***

Он уходит спустя час, когда Вероника не может сдержать зевка, напоследок произнеся: я начинаю все лучше тебя понимать; и она определенно не смотрит на него с улыбкой, которая по какой-то причине заставляет его врезаться в дверной косяк. Она лежит полночи без сна, ворочаясь на простынях. В ее голове прокручивается ее разговор с Джагхедом раз за разом, будто на заедающей кинопленке. Она разбивает его на цитаты, на выражения лиц, и приписывает на полях своей памяти небольшие пометки; кто бы мог подумать, вдруг приходит ей в голову, что для того, чтобы поставить вещи на место требовался лишь один откровенный разговор. — Сто очков, Вероника, — бормочет она. — Ты все-таки смогла его удивить. Она смеется, но в ее смехе нет ни грамма веселья.

***

Она принимает решение неделю спустя, когда Джагхед встречает ее на выходе из кабинета, после того, как у нее закончилась лекция по философии, и ее сердце при виде него, облокотившегося спиной на стену в скучающей позе, делает кувырок. Она могла бы сфотографировать его таким, если бы имела талант к фотографии: падающий искоса из окна солнечный свет, и длинные пальцы, сложенные в замок на животе; прищур глаз, меняющихся в оттенках, будто радужку тревожили невидимые течения; быстрая улыбка, шмыгнувшая по губам проворным зверьком. — Время для кофе, не думаешь? — произносит он, отлепляясь от стены. Вероника говорит: — Ты знаешь, и правда, — время.

***

Она смеется сама над собой, когда Джагхед ставит на столик в пустующей гостиной подставку с двумя стаканчиками кофе: «давай, Вероника, это всего лишь мальчишка, тебе должно быть стыдно за свою робость». Проблема в том, что это вовсе не мальчишка, а Джагхед, пустивший корни в ее жизни так прочно, что ей иногда приходилось вспоминать о том, какова была эта жизнь без его в ней присутствия. — Вполне возможно, — говорит Вероника прямо посреди его рассказа о сравнительном анализе двух произведений. — У меня есть к тебе что-то. Джагхед, вставший чтобы повесить куртку на стоящий рядом стул, хмурится, а потом, после паузы, во время которой Вероника почти может видеть, как стремительно проносятся в его голове мысли (он наверняка прокрутил ее слова на повторе несколько раз), открывает рот. — Что? Вероника сглатывает. — Пожалуйста, не заставляй меня повторять. Джагхед трясет головой, а затем снова открывает рот. — Что? Вероника не думала, что это может так ранить, — но искреннее потрясение на лице Джагхеда, граничащее с каким-то необъяснимым испугом, на какой-то момент почти заставляет ее колени подогнуться. Она берет себя в руки через пару мгновений. — Вполне возможно, что это просто небольшое отклонение, или, ты знаешь, следствие моего длительного перерыва в романтических отношениях. Поэтому, может, просто убедимся в этом с помощью небольшого эксперимента и забудем этот разговор навсегда? Она встает с дивана, берет Джагхеда за руку, а потом, со вздохом, будто перед прыжком в ледяную воду, встает на цыпочки и целует его во все еще приоткрытые губы. Она хотела бы сказать, что это не переворачивает ее мир, и что это значит ровным счетом ничего, но это не так. — Мпф, — говорит Джагхед. Когда Вероника целует его, то не ощущает ни фейерверков, ни просто искр. Только удушающую волну, накатывающую на грудь так, что становится тяжело дышать от подобного пресса. Пальцы дрожат, когда Вероника вплетает их в волосы Джагхеда, застывшего как в стоп-кадре: с открытым ртом и распахнутыми оленьими глазами. Она целует его губы с удивительной для себя жадностью, и будь она проклята, если в какой-то момент с губ оцепеневшего Джагхеда раздался не стон, вибрацией прокатившийся по ее горлу. Боги. Они почти отпрыгивают друг от друга одновременно, с одинаково ошалевшими лицами, и глаза Джагхеда, мечущиеся по ее лицу, выглядят почти дикими. Вероника в неизвестном по значению жесте прикладывает пальцы к своим губам. — Что ж, — говорит Вероника сорвавшимся голосом. Она откашливается. — Похоже, это не сработало. Джагхед молчит, приклеившись взглядом к ее лицу и до сих пор не убрав потрясение со своего; у него двигаются лишь пальцы, сжимающиеся и разжимающиеся до побелевших костяшек. — Увидимся позже? — вновь подает голос Вероника. — Мне нужно сделать что-то, что я забыла сделать еще вчера. Она выходит из гостиной с совершенно пустой головой, и попадает прямо в руки Шерил, ждущей в коридоре. — Шерил? — Ну, я не так себе представляла сегодняшний вечер, но, конечно, пойдем в твою комнату, где ты ляжешь мне на колени и обо всем подумаешь. И отвечая на твой последующий вопрос — да, я все видела. Маленькое дополнение: и я бы хотела стереть это из своей памяти минимум навсегда.

***

— Этого не должно было случиться, — говорит Вероника. — Как это случилось? Это должно было поставить точку и положить начало отличной дружбе, а не… вот это все. Шерил расчесывает ее волосы. — Знаешь, какое из качеств одно из главных в тебе, Вероника? — произносит она, помолчав. — Ты умеешь читать между строк там, где дело касается других людей, но категорически слепа там, где дело касается тебя самой. Ваше увлечение друг другом — нездоровое я бы сказала, — не видно было только вам самим. И если Джонс в тебя не влюблен будто псих, то он либо искусный актер, либо мы все вдруг на мгновение ослепли. Вероника пытается встать, но Шерил силой укладывает ее обратно на свои колени, легко царапнув ноготками по ее плечу. — Постой. «Все»? Она качает головой. — О, Лодж. Вы были так увлечены своими перепалками, и так пытались найти лишний повод побыть в компании друг друга как можно дольше, что, кажется, лишились мозгов. На прошлой неделе Бетти и Арчи попрощались прежде чем уйти после ужина, а вы — о, постой — даже не заметили. Вчера делали объявление по поводу даты весеннего бала, и — угадай что — вы снова это пропустили, потому что были заняты друг другом; а ведь директор Уизерби делал объявление через громкоговоритель. Мы не слепые — у нас есть глаза. — Я не знаю, что сказать, — говорит Вероника. — Я не могу понять, как оно случилось. Бетти… О боже, Бетти… — Бетти поддержит любое твое решение, Вероника, — стонет Шерил. — Она же Бетти. Даже если ты вдруг решишь препарировать живых лягушек или еще чего в этом роде. Посчитает тебя чокнутой, но предложит лучший скальпель, если это сделает тебя счастливее. Да, некоторые ее стороны и меня иногда начинают пугать… Но все мы согласны в том, что вашу дружбу не разобьет факт того, что ты влюбилась в ее бывшего парня. — Я не влюбилась в Джагхеда, — хмурится Вероника. — Не передергивай. — Кевин считает, что ты — цитирую — «по уши» еще с февраля. — Ах, ну если только Кевин так считает, — бормочет Вероника, а затем вздыхает. — Я не могу назвать это влюбленностью, Шерил. Я вообще не знаю как это назвать. Я просто чувствую рядом с ним себя, ты знаешь, как дома. Мне хорошо, мне комфортно. Я чувствую, что рядом с ним становлюсь, не знаю, лучшей версией себя? Будто он сдирает с меня штукатурку слой за слоем, и это по какой-то причине делает меня только сильнее. — Слишком рано, — морщится Шерил. — Я пока морально не готова обсуждать Джонса с этой стороны. Мне нужно время. — Но… стой. Ты, что, поддерживаешь это? — Если он делает тебя счастливой, то безусловно, да. Я буду любить тебя, даже если ты начнешь носить рваные джинсы и дурацкие хипстерские футболки, и не к месту цитировать Тарантино, Вероника. Ты мой первый настоящий друг за двадцать лет — это, знаешь, не проходит бесследно. Вероника все-таки поднимается и обнимает Шерил, пряча глаза в ее густые рыжие волосы. — Я все жду подвоха в приступе несвойственной тебе открытой сентиментальности, — слабо подначивает она, когда Шерил укладывает свою голову на ее плечо. — Тебе все равно никто не поверит, если ты решишь кому-нибудь об этом рассказать, — бормочет Шерил ей в ухо, но в противовес язвительному тону обнимает в ответ только крепче. — А теперь иди и разберись со своим l’appel du vide*, ради всего святого, и прекрати наконец отнимать мое время.

***

Когда вечером она стучится в дверь комнаты Джагхеда, вместо него ей открывает дверь Арчи. Они застывают друг напротив друга с глупейшими выражениями лиц, и, прежде чем Вероника успевает что-то сказать, Арчи втягивает ее за руку внутрь. — Должна признаться, что представляла себе не совсем это, — бормочет Вероника. — Вероника? Что ты здесь делаешь? — Я… Где Джагхед? Арчи моргает. — Вышел? — Ты у меня спрашиваешь? — Нет, — хмурится Арчи. — В смысле, он уехал куда-то со своим профессором полчаса назад. Что-то связанное с редакцией. Вероника моргает. — О. Арчи наклоняет голову набок, и смотрит на нее полным любопытства взглядом. Вероника не успевает его заметить, потому что оглядывается по сторонам с точно таким же любопытством — она никогда не была в этой комнате до этого, но узнает сторону Джагхеда с первого взгляда: арт-хаусные плакаты на стене, темное покрывало, и полка над кроватью однажды ночью свалится на его голову из-за сумасшедшего количества книг… — Между вами что-то произошло? — М-м-м? С чего ты это взял? — Ну, — Глаза Арчи — внимательные и мягкие, и теплая бронза в его волосах заставляет ее выдохнуть. — Я застал его за странным занятием сегодня: он печатал твое имя в ноутбуке, а затем стирал. Раз восемь. И я только говорю сколько раз это было за пять минут и при мне. Сердце Вероники пропускает один удар, прежде чем забиться в груди беспокойной птицей. — Чем тебя это беспокоит, Арчикинс? Будто ты не мечтал о том, чтобы твой лучший друг увлекся какой-нибудь новой девчонкой, и снова стал твоим лучшим другом. — Вероника. Джагхед не «увлекается», а ты не какая-нибудь «девчонка». Ты и сама это знаешь. Я лишь не хочу, чтобы ему снова разбили сердце. Боюсь, что пятого раза он просто не выдержит. — Пятого? — Вероника поднимает бровь. — Да Джагхед, оказывается, сердцеед. Арчи не смешно. — Первый раз это сделала мать, а второй — отец. Третье и четвертое место принадлежит мне и Бетти, и, знаешь, этот факт иногда не дает мне уснуть по ночам. — Не могу понять одного. Двумя месяцами ранее вы доводили нас до истерики из-за наших с ним разногласий, но стоило нам, наконец, их разрешить, — voilà!* Сыграйте по новой! Что происходит, Арч? — Он тебе нравится? — требует Арчи. — Почти также как Бэт я люблю только Джагхеда, и самое время это доказать. — О, Бетти знает об этой необходимости делить твое сердечко? — Вероника, — вздыхает Арчи. — Серьезнее. Вероника серьезнеет со вздохом. — Нравится. Да, он мне нравится. — Вау, — ошарашено говорит Арчи. — В смысле… вау. Я подозревал, но до конца никак не мог поверить Кевину, когда он настаивал на этом. Черт! Ты и Джагхед… — Он неверяще качает головой. — Ладно. Просто постарайся не разбивать его сердце, хорошо? — Когда все вдруг стали такими понимающими? — бормочет Вероника. — Я пропустила какое-то общее собрание по этому поводу? — Бетти устраивала собрание по этому поводу на прошлой неделе, — Арчи улыбается ей улыбкой, в которой слишком много зубов. — И все прошло успешно. — Ох, Арчикинс. Ты иногда такой каблук. — Эй!

***

На весеннем балу, куда она приходит вместе с Арчи и Бетти, коронуют Шерил. И, возможно, что в этом есть некоторая вина Бетти и Вероники, которые проворачивают сумасшедшую компанию в ее поддержку и пишут ее имя на листках около сотни раз, нарушив все возможные правила. Вероника хлопает и громко кричит что-то вроде «Да!» и «Да здравствует королева!», улыбаясь, когда Шерил произносит со сцены речь «Спасибо всем тем, кто голосовал за меня сегодня», и в которой прослеживаются нотки «А тем, кто не голосовал, лучше сменить приоритеты, или я вас найду», ошеломляющая в кроваво-красном платье как богиня. — Если тебя это утешит, то я голосовал за тебя. Вероника не может помочь теплу, разливающемуся в животе, как и своей улыбке, появившейся на лице, когда она слышит голос Джагхеда за своей спиной. — Мне это не нужно, — отвечает она, поворачиваясь. — А вот ей необходимо было убедить всех, и себя в первую очередь, что она может сделать многое и без Джейсона рядом. Джагхед смотрит на нее со странным выражением лица. — Тогда почему у меня такое ощущение, будто мы только что короновали Злую Королеву? Вероника фыркает. — Если только ее сериальную версию. Шерил отлично справится. Джагхед поворачивает голову на приветственный окрик однокурсника и поднимает руку. Вероника оглядывается по сторонам, но не видит никого, кроме Арчи и Бетти танцующих в отдалении, и Кевина, явно пытающегося утянуть Хоакина ближе к Веронике, предчувствуя веселье. Она вздыхает. — Мы, полагаю, должны поговорить? — Если ты этого хочешь. — Это то, что тебе казалось? Джагхед дергает плечами, на которые даже не удосужился накинуть пиджак. — Я не сильно хорош в этом, знаешь ли. — Попытайся. — Все уходили, — признается ей Джагхед. — Все всегда уходили, и долгое время я был не особо вдохновлен перспективой столкнуться с этим снова. Вероника делает шаг вперед, и оказывается почти рядом с ним; даже на каблуках она достает макушкой всего лишь до его бровей. — Я не могу пообещать, что этого никогда не случится, — признается Вероника. — Я не могу дать тебе таких смелых гарантий. Черт, никто не может дать таких гарантий, потому что никто не знает, что будет дальше. Может через две недели мы с тобой расстанемся и возненавидим друг друга. Может через месяц ты встретишь какую-нибудь девчонку, которая вскружит тебе голову и с которой тебе будет куда легче, чем со мной. Может через год это чувство — чем бы оно ни было — само по себе угаснет, превратившись в воспоминание. Может через несколько лет мы закончим Ривердейл, и наши дороги разойдутся, потому что больше ничего не будет нас связывать… — О, спасибо, это звучит очень вдохновляюще, — бормочет Джагхед, не отрывая взгляда от ее лица. — Помолчи, я стараюсь быть честной, — твердо прерывает его Вероника. — И мне хочется верить, что у нас есть что-то особенное, потому что я чувствую себя рядом с тобой по-особенному. Мне хочется верить, что это станет особенной историей, и что-то мне подсказывает, что так оно и будет. Если ты только, знаешь, позволишь этой истории произойти. — Мне предложили пройти практику в небольшой редакции Лос-Анджелеса на лето, — говорит Джагхед. — Оплачиваемую так хорошо, что у меня бы получилось отложить деньги на оплату учебы. Я не думаю, что имею право отказаться. — Может, мы будем решать проблемы по мере поступления? До лета еще целый месяц. Джагхед вздыхает и касается ее лба своим лбом, когда наклоняется вперед. Он закрывает глаза, и Вероника видит, как в нескольких сантиметрах от нее его ресницы отбрасывают тени на его веки. — Хорошо. — Хорошо? — Даже если нет никаких гарантий, я не смог бы сказать по-другому. Если ты не заметила — я немножко от тебя без ума. Вероника смеется и толкает его в плечо, стремясь скрыть факт того, что в ее животе взлетают птицы с крыльями похожими на вороньи. — Я думаю, что мы подошли к той части, где тебе положено меня поцеловать. Он улыбается и обхватывает ее ладонями ее лицо. — Ты раздражающе права.

***

Его поцелуи оказываются сладкими как мед, и пьянящими как шампанское, — она не в силах оторваться.

***

Ей все же приходится это сделать спустя полчаса, когда Бетти утягивает ее за руку на улицу, и они усаживаются на каменные ступени в тишине, весеннем сумраке и смешанном аромате их духов. — Прежде чем ты что-то скажешь, я хочу, чтобы ты знала, что ничего из этого не было моим планом, — говорит Вероника, набрасывая на их плечи свою накидку. — Вопреки расхожему мнению, я не обладаю способностью к ясновидению или еще каким колдовским вещам. Бетти улыбается ей. — Я бы удивилась, если бы это безумие было спланировано тобой. В смысле… Это же безумие, правда? Вероника смеется. — Да уж. Никто не мог этого предположить. — Я могла, — признается Бетти. — Где-то в декабре еще. Когда Джагхед начал скупать все шоколадные батончики в кафетерии и бормотать что-то о… шоколадных зубах, которые все время его пугают; и когда ты начала совать его имя в разговоры так же часто, как словосочетание «ради бога». — Бетти Купер, ты иногда меня пугаешь. Бетти смеется, и Вероника серьезнеет. — Ты правда не злишься? Или это тот случай, когда я забываю о нашем вечере сладостей, а ты говоришь «Все в порядке» и весь следующий день случайно наступаешь мне на ногу под столом? — Я с Арчи, Вероника, — напоминает ей улыбающаяся Бетти. — Который, если ты помнишь, был моей любовью с семи с половиной лет. Это тот случай, когда я говорю «Все в порядке» и именно это имею в виду. Вероника улыбается, и Бетти вдруг громко фыркает. — К тому же ты размазала свою помаду по лицу и даже не заметила этого. Думаешь, я могу злиться на тебя после этого? Ты такая трогательно-милая впервые на моей памяти.  — О нет. Почему ты не сказала мне раньше, черт возьми?

***

На следующий день они собираются за обедом, и Кевин смотрит на то, как соприкасаются их плечи с открытым ртом. Джагхед задумчиво улыбается ей и явно старается этого не делать, но… — Эта новость взорвет твиттер к чертям. — Если ты решишь об этом твитнуть, я расцарапаю тебе лицо, — мило улыбается Вероника. — Нет-нет-нет, — качает головой Кевин. — Прости, Вероника, но это невозможно — удержать в себе такую информацию. К тому же, теперь тот, кого ты будешь расцарапывать в случае чего — это Джагхед. Арчи громко хохочет, когда они все замирают от неожиданности, и Вероника смотрит на Джагхеда, поперхнувшегося колой, с губами, округленными буквой «о». Джагхед говорит «Заткнись, Эндрюс», краснея шеей, но удерживает ее взгляд, вместо того, чтобы посмотреть на Арчи. Шерил говорит: — А теперь мы их потеряли. Спасибо, Кевин. Отличная работа. Он берет ее за руку под столом, и это заставляет ее улыбаться до конца обеда, чувствуя невесомое касание его пальцев глубоко под кожей.

***

Они едят сливовый пирог прямо из коробки, не удосужившись достать столовых приборов; сок стекает по его пальцам, следует по ладоням и чертит линии на запястьях — Вероника облизывает губы, Вероника никак не может объяснить эту безостановочную тягу. Она забирается на его бедра, и тянет его ладони — все еще липкие — под свою его рубашку. Джагхед пытается подавить ошеломленный вздох, когда Вероника прикусывает мочку его уха и говорит насмешливым шепотом: — Как удачно, что сегодня утром я не надела белья.

***

Это не тот случай, когда она просыпается в один день и за чашкой кофе ее настигает осознание, что она влюблена; и не тот случай, когда она смотрит на родинки на его спине утром, после бурной ночи, и вдруг не может сдержать эмоций. Это случается в столовой кампуса, когда Джагхед садится напротив нее с подносом, и она замечает среди фастфуда свой любимый йогурт и тарелку с печеньем. Вероника фиксирует взгляд на его подносе с ее печеньем, и на том, как обыденно Джагхед двигает тарелку к ней, продолжая перешучиваться с Арчи и даже не удостаивая ее взглядом, но переплетая их пальцы, и как поразительно это не похоже на все, что они делают: молчаливая забота, не требующая благодарности; она уверена, что он даже не придал значения своему жесту, так же, как и она не раздумывала ни минуты прежде чем схватить с полки книжного магазина одну из его любимых книг в интересной арт-хаусной обложке. (Она и правда тогда не думает ни минуты, рефлекторно отметив, что Джагхед определенно оценит — не факт ее подарка, а саму книгу, его любимую историю; и отсутствие в себе взращенного эгоизма понимает только недели спустя).

***

— Ты сравнил волосы «приезжей в маленький город из шумной столицы» девушки «одетой как персонаж из фильмов эпохи шестидесятых» с «проволокой, обвивающей горло»? — хмурится Вероника, поднимая голову от распечатки его работы. — В чем здесь романтика? — Это детективная история, Вероника, а не бульварный роман, полки от которых уже трещат во всех книжных магазинах, — Джагхед, устанавливающий в вазу букет из белых тюльпанов и фиолетовых ирисов, поджимает губы. — Я должен был сделать историю правдоподобной по своей атмосфере. — Твои средства выразительности… — Вероника поправляет очки на носу и качает головой.— Прекрасны. Джагхед, буквально воюющий с букетом, замирает. — Что? — Средства выразительности, которые ты используешь в своих работах, — прекрасны, — терпеливо повторяет Вероника. — Эта детективная история прекрасна. Некоторые моменты навевают мысли о мистическом положении вещей до самого конца. Как у По, к примеру. Но почему бедная жертва по описанию так похожа на Джейсона Блоссома? А его таинственная сестра-близнец — прямое воплощение Шерил. — Ну же, Вероника, лови связь, — стонет Джагхед. — Он исчез так внезапно, будто его кто-то убил. — Ну конечно, — бормочет Вероника. — Это меняет дело. Джагхед садится на кровать и аккуратно стягивает с ее носа очки. — Тебе… нравится? Я знаю, что ты не станешь мне врать, чтобы успокоить. Да? — Я считаю, что это удивительно, — говорит Вероника, беря его за руку и целуя его пальцы. — И что оно определенно стоило твоих трудов. Джагхед расслабленно улыбается, откидываясь спиной на кровать, и утягивая Веронику вслед за собой. — Здорово. Это лучше, чем я мог ожидать. Вероника сдергивает с него шапку, несмотря на протестующие возгласы, и укладывает свой подбородок на его грудь так, чтобы видеть его лицо. — Я поеду с тобой, как только мы сдадим все экзамены, — вдруг произносит она, и Джагхед приоткрывает один глаз и непонимающе хмурится. — В Лос-Анджелес. Проведем лето вместе — может и не целое, потому что мне хочется увидеть маму, и возможно съездить повидать отца, и Шерил определенно не простит меня, если я не появлюсь хотя бы на одной из ее летних вечеринок; но мы могли бы поехать туда вместе и провести месяца полтора на пляжах, где ты будешь ворчать и пытаться скрыться с ноутбуком так часто, что это точно будет меня раздражать; и в магазинах, где уже я буду раздражать тебя; добраться до Голливуда, посетить Аллею Славы, парочку театров, а также несколько киностудий, где работают давние друзья моего отца. Что скажешь? — Черт возьми, — бормочет Джагхед. — Я так в тебя влюблен. — L’appel du vide, — шепчет Вероника ему на ухо, когда он обхватывает руками ее талию и переворачивает на спину. Момент перед прыжком. Она выбирает падение.