pinwheel

— Заказчик приказал справиться за неделю, - сообщает Уджи рассевшимся по гостиной в кругу ребятам. Все озадаченно переглядываются. — Но мы сделаем это за три дня. — За три дня?! — Это вообще возможно? — Я знал, что ты жестокий, но не настолько же, - жалобно стонет Мингю. — Я уже разработал план, не нужно волноваться. Мы возьмём на это все два дня, придётся забросить остальные дела и сдвинуть планы, - монотонно начинает перечислять Джихун, а затем вдруг восклицает, - но! Если мы управимся раньше, возможно, нам доплатят. К тому же, это дело никак не провернуть так же удачно по плану, который мы растянем на неделю, а причиной тому является одно мероприятие. — Что за мероприятие? — Погодите, я еще не рассказал о главном, - Джихун достал планшет и открыл фото. — Этот человек на фото — Кан Джингук. Состоятельный миллиардер, который на днях, поговаривают, приобрёл одну из ценнейших картин в мире, - перелистывает фото, - Поль Сезанн «Игроки в карты». Он даёт присутствующим хорошенько рассмотреть картину, и вскоре, как и ожидалось, слышится недовольный возглас Вернона: — Одна из самых ценнейших картин мира, говоришь? Мои родители пляж с морем нарисуют и то красивее! Что за бред? — И сколько она стоит? - интересуется Вону, поправив очки на переносице. — Больше двухсот с половиной миллионов долларов, - отвечает Уджи, и Чан присвистывает. — Так, что я говорил о свисте в помещении? - тут же ругает его Джонхан, и младшенький губами произносит «прости». — Нам поручено выкрасть её, и от этого мы получим миллион от её стоимости. — А не многовато ли нам платят за это? Здесь есть подвох? - недоверчиво вмешивается Джису. — Верно подмечено, - Джихун тыкает в парня пальцем. — Подвох заключается в том, что Кан Джингук работает на правительство. Можно сказать, он самая главная фигура государства изнутри. Тот, кто редко показывается, но чаще всего принимает решения. — Правительство? - по комнате пробежался глухой беспокойный шум, и Уджи поджал губы. — Здорово, - заключает Джонхан, потупив взгляд. — Разве не ты говорил нам, что нужно держаться как можно дальше от правительства? - припоминает Сынкван. — Да, - соглашается тот, - но... Я имею в виду, нам платят миллион... — Если мы сделаем все чётко и быстро, то, возможно, нам заплатят два. Я пока обсуждаю с заказчиком все эти детали. Но я уже согласился на это дело. — Что?! - послышались возмущённые вскрики. Сынкван подскочил с места и с Джуном на пару закричал что-то вроде: — Ты не можешь просто так соглашаться на дела! В конце концов, мы одна команда! А если кто-то не согласен? У агентов есть право отказаться, так прописано в договоре! — Да, но этот договор почти липовый и не имеет никакой ценности, ты даже не сможешь пойти с ним в суд, потому что на тебя тут же наденут наручники и отправят куда подальше, - холодно отвечает Джихун, словно готовый к подобному повороту событий. Сунён обеспокоенно наблюдает за ситуацией. — К тому же, ты даже не агент, - обращается к нему Сокмин, - ты сидишь целыми днями в штабе. — Ты тоже, опусти свой нос, - фыркает Сынкван и побеждённо садится обратно на своё место. — А теперь о мероприятии, - продолжает Джихун. — В пятницу, в Пекине, где сейчас и находится эта картина, а если быть точнее, в одном из его особняков, состоится закрытый банкет с другими фишками правительства. И мы попадём на этот банкет. Нам нужно выкрасть ключ от сейфа, который, судя по информации, которую предоставил наш заказчик, он хранит всегда при себе. — Как ты собираешься попасть на закрытую вечеринку, где сплошь и рядом тусуются правительственные крысы? Один неверный шаг — и нас всех закроют, - подаёт голос Вону. — Поэтому у нас нет права на ошибку. — И каков твой план? Уголки губ Уджи вздрагивают в самодовольной хитрой улыбке, и каждый эту улыбку воспринимает по-разному: кто-то заводится и перенимает азарт, а кто-то хмурит брови и пытается унять нарастающую тревогу. Но все точно знают одно — если Джихун так улыбается, значит это дело всей их жизни.

***

— Окей, но когда Джихун сказал, что мы вылетаем самолётом в ближайшее время, я не думал, что он имел в виду через час уже быть в аэропорту, - разрывает драматичную тишину Джун, поправив солнечные очки. — Что я сказал насчёт настоящих имён? - фыркает Джихун. — Уджи, - поправляется тот. — И это учитывая то, что до аэропорта в принципе ехать сорок минут. — Мы уже здесь, просто смирись, - фыркает Сынчоль. — Как я могу смириться с тем, что и половины своих вещей не успел взять из-за того, что концентрировался на том, чтобы взять свои принадлежности для шитья. — Можешь взять нижнее белье у Сокмина, - пожимает он плечами. — Имена! - кричит Уджи издалека, пошедший забирать билеты. — Дикея, я имел в виду, - виновато поправляется Сынчоль. — Если ты вечно пиздишь мои трусы, это не значит, что можно всем у меня их брать! - возмущается тот, ниже натягивая кепку, испугавшись прохожего, подозрительно задержавшего на нём взгляд. — Следи за своим языком, - вмешивается Джонхан и отвешивает младшему подзатыльник. — У тебя целый чемодан труханов, - говорит Сунён, - мог бы и поделиться. — Не целый, всего двадцать четыре пары! Мингю морщится, но не успевает никак прокомментировать эту ситуацию, потому что Уджи возвращается с билетами. Парни проходят в зал ожидания, прежде разделившись на маленькие группы, чтобы не было так подозрительно. Сынкван и Джун, распределившиеся вместе, сразу же пошли покупать напитки. Вону и Вернон молча сели на стулья, уткнувшись носом в книгу и телефон. Джису принялся строить какие-то чертежи в своём блокноте, пока Сокмин увлечённо рассказывал ему какой-то анекдот. — Одно слово, и я прямо здесь сдам тебя полиции, понял, щенок? - как только все отошли, накинулся на Мингю озлобленный Минхао, очевидно не совсем довольный тем, что попал в пару с ним. — И почему тебе всегда обязательно кидаться в меня грубыми словами, Диэйт?! — Ты предпочитаешь, чтобы я кидался в тебя ножами? - надменно приподнимает брови, повернувшись к нему. Мингю застывает на месте и тяжело вздыхает. Опустив плечи, послушно и молча следует за китайцем. — Ты давно не брился, - замечает Сынчоль, пихнув Джонхана в плечо. — Дай мне хотя бы последний день побыть мужиком, - фыркает тот, глядя на то, как довольный Чан, которого приставили к ним, поедает купленное Сынчолем мороженое. — Завтра мне снова придётся переодеваться в девушку. — Я думал, тебе это нравится. — Нравилось, - пожимает плечами, уставившись куда-то в окно на взлётные полосы. Уже довольно поздно, и все они устали. Большинство из них сегодня работали и выполняли свои задания, поэтому двухчасовой ночной перелёт никого особо не воодушевлял. И не только их — людей в аэропорту тоже. Они все то спали, то сонно клевали носом, и Джонхан понимает, почему Уджи решил лететь именно сейчас. Так больший шанс, что они останутся незамеченными. — А почему перестало? — Не знаю, - он поправляет маску и опускает взгляд на свои ноги. — Просто это утомляет. Слишком часто приходится находиться в женском образе, иногда я чувствую, что перестаю быть самим собой. Ощущение, будто бы все вокруг воспринимают меня, как девушку. — Не будь так жесток к себе. Я всегда в первую очередь думаю о тебе, как о парне. — Я даже не хочу спрашивать, - тупит взгляд Джонхан, а Дино отвращённо кривится. — Я не это имел в виду! - тут же спешит убедить их Сынчоль, а в голове добавляет: «Ну... может, и это». — Ты специально, что ли, покупал билеты так, чтобы я сидел рядом с тобой? - с улыбкой спрашивает Хоши, уставившись на свой билет и билет Джихуна, который тот попросил подержать, чтобы купить что-нибудь перекусить. — Не зазнавайся, - фыркает Уджи, возвращаясь с двумя кусками пиццы. — Так выпало. Сунён прячет билеты и забирает один, откусывая кусок. Несмотря на то, что он ел пару часов назад, парень решил ещё раз подкрепиться. Он смотрит на усталую походку своего друга и вздыхает. Парни занимают самые дальние свободные места и с чемоданами устраиваются поудобнее. Сунён наблюдает за Джуном и Сынкваном, вальяжно попивающими кофе из автомата, и невольно усмехается тому, что пару часов назад эти двое поливали друг друга дерьмом за коробку китайской еды. — Знаешь, эта миссия довольно сложная, - говорит Хоши и поворачивает взгляд к сидящему рядом другу. Тот уставился в пол, полностью игнорируя слова Сунёна. — Ты снова забиваешь свои мозги, продумывая мельчайшие, даже самые лишние детали? Господи, ты неисправимый. — Это моя работа. — Хотя бы на один вечер ты можешь просто расслабиться и отдохнуть? Впереди два часа полёта, выкинь всё это из головы и поспи. Отдохни. — Когда всё покатится коту под хвост, ты будешь первым, кто пожалеет, что я их не продумал, - и Джихун улыбается. Устало, криво, но улыбается. Хоши толкает его в плечо, не в силах сдержать и своей улыбки. — Всё-таки, это здорово. Что мы все вместе едем в Пекин. Джун и Минхао очень взволнованы, я думаю остальным тоже интересно посмотреть город. — Мы туда едем не город смотреть. — Господи, ты когда-нибудь прекратишь? - с улыбкой, но в то же время и упрёком восклицает Хоши, взмахнув руками. — Мы можем посмотреть город потом. Когда всё закончится. — Ты прав, - он отводит взгляд. — Прости. — Не накручивай себя, - он поднимает руку и приобнимает его за плечо. — Я так устал смотреть, как ты всё работаешь, работаешь, работаешь... Где тот самый Уджи, который часами проводил время на крыше и писал мне песни? Уджи поджимает губы. Сунён понимает, что ляпнул лишнего. Тот убирает его руку и слегка отстраняется, подвинувшись к противоположному краю сидения. — Мы договаривались не говорить... о тех временах. — Я знаю, - тихо отвечает Хоши. — Знаю. Прости. И они молчат. Сунён нервно покусывает губы, глядя в окно, а Джихун, съежившись, прожигает взглядом дыру в полу, по размерам сравнимую лишь с дырой в его сердце. Объявляют о посадке, и все, переглядевшись, послушно садятся в самолёт. Джихун купил билеты так, чтобы они оказались вперемешку по салону, и у них с Хоши были самые дальние места. Парень пропускает Уджи сесть к окну, на его место, потому что чувствует, что ему хочется. Хоши всегда знает, чего ему хочется. — Так красиво, - прилипнув к окну, тянет Сокмин во время взлёта. — Немного жаль покидать Сеул. — Всё же к лучшему, - отвечает Джису с мягкой улыбкой на губах наблюдая за его детским восторгом. — Не представляю, каково тебе было покидать Лос-Анджелес, свою семью, друзей... Я улетаю из Кореи всего на пару дней, но уже скучаю. Джошуа сглатывает, а его ресницы предательски вздрагивают. Он отводит взгляд от Сокмина и глядит в пол. Тот поворачивается на его затянувшееся молчание. — Прости, - тише произносит Сокмин. — Нет, всё нормально. Правда. — Нет, не нормально. Мне не стоило заводить эту тему. Тебе ведь даже запрещают туда звонить, я не должен быть напоминать, - тут же начинает наговаривать он на себя. — Глупый, глупый, глупый! - повторяет и бьёт себя по голове. «Точно ребёнок», - думает Джису. — Эй, прекрати, - он останавливает его, схватив за руки. — Всё нормально. Правда. Я каждый день молюсь за них Богу, этого хватает. Я в порядке. Сокмин поднимает на него взгляд, приподняв брови. По телу проходит дрожь, когда он смотрит ему в глаза. Что бы Джошуа ни говорил, Сокмин знает о его животной тоске. Потому что видит её в его улыбающихся глазах. — Знаешь, я никогда не понимал, - начинает вдруг Дикей, отведя взгляд. Смотреть в его глаза казалось невыносимым. — Ты же учёный, изобретатель. Ты знаешь о физике и прочем дерьме больше, чем всё агентство и моя родословная вместе взятые. И ты веришь в Бога. Даже каждое воскресенье ходишь в церковь. Это не кажется... ну...? — Смешным? - продолжает за него Джошуа. — Я не это хотел сказать. — Нет, это. Я знаю, что это глупо, - он хочет закончить на этом, но заинтересованные глаза его друга предательски развязывают парню язык. — В детстве церковь была для меня местом, в котором мы с семьей проводили каждое воскресенье. Я любил эти воскресенья. Сокмин замолкает. Теперь тоска была не только в его глазах, но и в голосе. И парень чувствует себя ужасно, потому что задел за живое. Впервые в жизни парень молчит весь полёт. Пока они взлетают, Джихун смотрит на постепенно отдаляющийся пейзаж ночного Сеула. Тысячи огней отражаются на радужках его восхищённых глаз, и Хоши даже не нужно их видеть, чтобы знать. Джихун всегда любил высоту. Высоко в небе парень задаётся вопросом, как так вышло, что этот мальчишка с крыш застрял в маленькой пыльной комнате с голодной бессонницей. И там же, высоко в небе, Сунён находит ответ в самом себе.

***

Хоши пропускает в комнату Уджи и заходит следом. Включает свет. В глаза сразу бросается двуспальная кровать, но он не произносит ни слова. Он знает, что Уджи вновь начнёт отделываться фразами вроде «других номеров не было» или «я не забыл попросить раздельные». Парень не уверен, специально или нет, но ему, наверное, просто хочется верить. Поэтому и не спрашивает. Потому что прекрасно знает, как Джихун умеет разрушать все его надежды. — Который сейчас час? - спрашивает Хоши, прикатив чемодан к противоположной той, которую занял Уджи, стороне кровати. А затем подходит к окну и распахивает шторы, открывая обзор с пятнадцатого этажа на ночной Пекин. — Где-то в районе пяти утра, - отвечает тот. Открывает чемодан и начинает что-то искать. Сунён стоит и наблюдает за ним со стороны. Даже не притрагивается в своему чемодану, потому что есть вещь важнее этого — Джихун, руки которого напряжённо дрожат. Всё валится из рук, и тот быстро поднимает, грубо бросает обратно в чемодан, но вещь отскакивает и вновь оказывается на полу. Это раздражает Джихуна настолько сильно, что парень не замечает, как Хоши оказывается сзади. — Эй, прекрати, - он хватает парня за руку и заставляет повернуться к нему, чтобы отвлечь от чемодана. — Пожалуйста, хватит, - он смотрит в его глаза, ошарашенно-уставший их взгляд неприятно щекочет по его совести. — Это ведь из-за меня? Из-за того, что я тогда сказал? — Нет, - «да». Сунён с презрением фыркает. — До чего же мы докатились, Джихун? — Я говорил не использовать настоящие имена. — Теперь мы врём друг другу? - он щурится, дёрнув головой и крепче сжимает его запястье. — Отпусти, мне больно. Он отпускает. Но Джихун не уходит. — Разве тебе самому не надоело? — Не надоело что? - спрашивает Уджи, но сам знает ответ, Сунён видит это по его глазам. Сунён знает это. — Я правда тебя больше не узнаю. Не знаю, я изменился или ты. Но теперь всё по-другому. Я хочу поговорить об этом. Я так больше не могу. — Мне не о чём с тобой разговаривать, - холодно отвечает Джихун, но его голос вздрагивает. Уджи хочет поговорить об этом. Больше всего на свете. Потому что он устал. Устал ненавидеть Сунёна, устал убегать, скрывать не только свои эмоции, но и самого себя. Давным-давно он поклялся себе, что никогда его не простит, и ненавидел каждой клеточкой своего тела. «Бросил», «предал», «уехал», «разрушил жизнь» — ему было всё равно, как называли это другие. Для него это стало «никогда не существовал». И каждый день Джихун задаётся вопросом, где он солгал самому себе, если спустя столько лет принял обратно. Принял, но простил ли? Сунён смотрит. Таким пронзительным взглядом, что мурашки пробегают по телу Уджи. Он всегда ненавидел этот взгляд, которым только он был способен прочесть его, как открытую книгу. Сунён делает шаг вперед. Одно мгновение, за которое успевает проходить тысячи вещей во вселенной: от рождения до целой прожитой жизни. Мгновение, за которое у него было тысячи шансов отступить и за которое он тысячу раз этого не сделал. Хоши целует его мягко, осторожно. Чувствует дрожь в его теле, обхватывает руками тонкую талию, и по телу проходит разряд. Его руки отвыкли от этих ощущений, но они всё ещё помнят. Помнят каждую клеточку его тела. Джихун позволяет ему. Больше, чем способен, больше, чем мог себе представить. Его дыхание обжигает, а в груди разгорается огонь. Душно, хочется кричать, грудь вот-вот разорвётся, но он ни за что бы не отстранился. Его рука тянется к щеке Сунёна, и он кончиками пальцев проходится по острой линии его челюсти. Ощущает приятную слабость, щекотку в животе. Хоши тянется рукой до выключателя, и через мгновение свет гаснет. Освещённые огнями Пекина силуэты остаются наедине со своей ложью. И где-то между нежными прикосновениями рук, мягкими, до боли знакомыми губами, в горячем дыхании и проницательных глазах Джихун находит эту ложь, которую искал.