Давай заключим сделку?

Утро Кисе уже в который раз за месяц утром, как таковым, не являлось. Устало смотря на непроглядную темень без намека на солнце, высовывающуюся из-за шторки, он приподнялся на локтях, скинул одеяло, нацепил пушистые тапки и футболку. Он почти не волновался о произведенном шуме, вяло пошлепав на кухню. Меруи спала. Ночные прогулки и сопутствующее им мелкое шебуршение не могли разбудить любимую. В последнее время стоило ей только прийти из консерватории, как через десять минут она уже обнимала подушку, зарывшись по голову в одеяло. Вот глупенькая, нужно ей как-нибудь напомнить об отдыхе. Кухня встретила Рёту прохладой и мирно жужжащим холодильником. Отрада сердцу. Порыскав в нутре холодного друга, он без особого энтузиазма вытянул пару яблок и плюхнулся на стул, даже не включая свет. С работающими лампочками неба не видно. А так, грызёшь себе осточертелую кислятину, и тёмная равнодушная синева глядит на тебя из окна. В такие моменты кажется, что всё не так убого, не напоминает сцену из авторской киноленты о жизни обессиленного алкоголика. Такое невесёлое черно-белое кино. На улице огни — так красиво. Колени болели ощутимо, но не как раньше: нещадно, люто — а сон, видимо, ещё долго не придёт в норму. Кисе скучал по тем дням, когда уставал ещё сильнее Руи и засыпал раньше. В те вечера он чувствовал смутное, трепетное тепло перед тем, как провалиться в мир сновидений. Он ведь всегда знал, что нежные прикосновения рук ему вовсе не снились. Сейчас всё перевернулось с ног на голову; набор несмешных, обидных до одури обстоятельств, не дающих даже щеки её коснуться и обнять крепко-крепко, до нехватки воздуха, продолжал расширяться. И хоть десяток фотосессий, раньше вытряхивавших душу, поставят подряд — это не заставит его упасть посреди комнаты, не дойдя до кровати, как то с ним делал баскетбол. Как же жаль, что уже никогда такого не будет. Яблоки кончились быстро, впрочем, другого ждать и не следовало. Призрак необъятного спортивного аппетита вечно витал в их уютной кухне, пусть даже Рёта заметно сбавил обороты. Если быть честным, он учинял безжалостные набеги на содержимое холодильника каждый раз, когда не мог заснуть. Его почти панически пугала и он действительно сильно боялся потерять мышечную массу или дойти до пограничного состоянием с истощением, как это вышло тогда… Неделю, после которой он стал обыкновенным любителем, бывший баскетболист постарался забыть, словно ночной кошмар. Он так и не разобрался, что за мрачная решительность ударила ему в голову, но попытка не тренироваться целую неделю обернулась сплошными мучениями. Бессонница, отсутствие аппетита, тянущее ощущение в грудной клетке, обострение травм, подорванная жизнерадостность — от части прелестей ухода из профессионального спорта не удалось избавиться до сих пор. Выкинув огрызки в мусорное ведро, он решил посмотреть на имеющиеся продукты ещё разок и случайно наткнулся на йогурт, запасы которого, казалось, иссякли после предыдущего ночного рейда. Ну, что ж, раз не всё потеряно — ложку в руки, и вперёд! В этом была особенная прелесть. Сидеть, придвинувшись к холодному окну вплотную, поглощать едва сладкий черничный йогурт из далекого супермаркета, изредка будучи запоздало терзаемым совестью. За мыслями Кисе вспомнил слишком поздно, что молочное изделие должно было пойти на завтрак его девушке. Вот редкостное скотство, да? Надо переключаться на рис. Тем более, жуя этот лишённый излишеств продукт, уж точно не рискуешь приливами романтического настроения. Сейчас же мерещились звёзды посреди ледяного городского неба, благо, только мерещились. Он сидел так довольно долго и ушёл только когда ненароком взглянул на часы. Полчетвёртого ночи. Нелепые пробуждения грозят войти в привычку. В комнате Рёта увидел исступленно ворочающуюся Меруи, которой никак не удавалось полностью заползти под одеяло. Тихо улыбнувшись, он лег на кровать и бережно притянул пианистку к себе. Та немного повертелась, но, видимо, почувствовав заветное тепло, прекратила сопротивление. Он поцеловал её в лоб и шепнул: «Не мерзни». Пусть и сон не приходил к нему ещё долго, очень долго, шлейф надрывной тоски остался позади, в тёмной, равнодушной синеве Токио. *** Сонное марево расступилось только после первой пары. Физика безбожно пролетела мимо, он успел смутно вспомнить закон электромагнитной индукции, вяло почирикать в тетради что-то о корпускулярно-волновой теории, а остальное, включая имя преподавателя, незаметно кануло во тьму. Где его восемь часов нормального сна, необходимых для здорового организма? Впрочем, Кисе ещё повезло. Спасибо модельным привычкам, даже заспанная улыбка создавала видимость бодрого расположения духа, потому неизвестный преподаватель не успел в нём разочароваться с первого дня. Однако теперь он проснулся, готов к новым свершениям, восприятию информации, и никакая занудная лекция не заставит его отрубиться вновь. В рядах однокурсников было неспокойно. Они суетились, лазали по сумкам, развешивая прихваченные шарфики на более-менее знакомого соседа, нервно поглядывали на часы и отчаянно пытались найти кого-нибудь постарше. Причина была элементарна: следующая пара намечалась в загадочном крыле Б, вход в которое по причинам неожиданно нагрянувшего ремонта был снаружи. Проведенная вчера экскурсия внезапно оказалась слишком поверхностной и короткой. Ну, об этом беспокоилось большинство. Остальная часть студентов о подобных проблемах даже не задумывалась, ведь сначала нужно найти расписание и всем своим забывчивым существом осознать, что после физики идёт цветоведение. Невероятные личности, одарённые прекрасной ориентацией в пространстве, покинули аудиторию возмутительно быстро, исчезнув в светлом коридоре, прежде чем за ними успел увязаться весь прочий сброд. Рёта топографическим кретинизмом не страдал, однако воспоминания о размерах их родного корпуса наталкивали на сомнения касательно способности самостоятельно добраться до неизвестного помещения без намёка на карту. И тут, словно по мановению волшебной палочки, на горизонте возникла парочка старшекурсников. Выглядело, честно говоря, подозрительно: лучезарная улыбка, внимательный взгляд и плещущая через край заинтересованность. Комплект продавца-консультанта на охоте, ей богу. Некто особо храбрый, кажется, это был его знакомый Окада, подошёл к ним и вежливо спросил: — А, извините, пожалуйста, вы не могли бы подсказать, где тут крыло Б? Просто мы первокурсники и не знаем… — те двое, как бы невзначай замедлившие шаг, только завидев толпу, остановились. Парень, который был повыше, покровительственно глянул на вопрошающего и прервал его, даже не дослушав. — М, Сэки, да у нас тут целый поток затерялся. Сэмпаи должны разрулить это недоразумение, тебе не кажется? — Согласен, мы же не какие-то козлы. Нам тоже в своё время помогали, — «Сэки» лихо подмигнул девчонке поблизости. — Кто это у нас тут? Цудзи-сан, похоже, препарировал фотографов. Кисе с изрядной долей скепсиса наблюдал, как дуэт начал обаятельно шутить, проявлять дружелюбный интерес к каждому третьему лицу, окольными путями постепенно приближаясь к заданному вопросу. Возвращение это было медленным, очень медленным. Когда старшекурсники, наконец, решили поведать им тайну крыла Б, один из них резко осёкся и с крайне просветлённым видом произнёс: — Послушай, Маэда, а какого хрена мы тратим их и своё время, если у нас есть план корпуса со всеми пометками? — в коридоре воцарилась тишина. Девушка, которой за время этого шоу успели подмигнуть трижды, нервно сжав край юбки, подала голос: — Сэки-сан, может, тогда вы покажете его, совсем недолго, буквально на минуточку, — смущение не дало ей заметить, в какой довольной улыбке расплылся собеседник. Рёта закатил глаза. Стоя в стороне, он лицезрел чудеса маркетинга в режиме реального времени, по ходу добавляя едкие комментарии. Съёмки напоминало. Особенно те, одни из ранних, где ему совали лавандовое детское мыло и просили говорить о нём, как о даре небес, а заодно для тренировки выть серенады в том же духе знакомым. Мама за этим строго следила: целый месяц бывший спортсмен больше всего напоминал остервенелого промоутера, у которого кончаются деньги на рамен. Чудесные подростковые годы. — Для вас всё, что угодно, леди, — бедняжку слегка заклинило, и, когда заветный листок был передан, она едва не выронила его. Выпускник старшей Кайдзе удивлённо изогнул бровь — экие благородные порывы, но следующая фраза заставила парня прыснуть в кулак. — А вы, господа, можете приобрести совсем новый план корпуса с замечаниями касательно частых ремонтов, мест, где удобно списывать, и просто интересных аудиториях. Всего двести иен, и больше никогда не заплутаете. Послышалось возмущённое ворчание. Больше всего были недовольны девушки, не попавшие под бесплатную акцию. Тем не менее, в расписании, выданном им ещё вчера, было полно аудиторий, находящихся чёрт знает где, потому многие решили потратиться и больше не трепать себе любимым нервы. Студенты, которые заполучали драгоценный буклет, стремительно уносились на цветоведение, не удосуживаясь что-то сказать остальным. Кто-то, как например Окада, коварно бежали следом, избежав потери средств (а таких умельцев была половина потока), а тем, кто не отличался хорошей реакцией, оставалось уповать на удачу — мало ли, пожалеет добрый старшекурсник и сделает скидку. Кисе немного растерялся от столь бурных действий, и не без толики сожаления вознамерился идти к тому ядрёному дуэту, как на его плечо опустилась чья-то тяжёлая ладонь. Бывший баскетболист оглянулся. — Купи себе лучше газировку, парень, — на него с улыбкой смотрел кто-то туманно знакомый. Немного приглядевшись и сопоставив благожелательный тон с небольшой разницей в возрасте, Кисе радостно улыбнулся. За ним стоял бывший глава спорткомитета Кайдзе, Кодзима Горо. — Не ожидал увидеть вас здесь, семпай. — Ну, я тебя тоже. Не обращай внимания на Маэду с Сэки — их на первом году также провели. И готов поспорить на всё что угодно, эти ребята не написали, что в крыло Б можно пройти через четвёртый этаж. Сфотографируй план противопожарной безопасности, и будет тебе карта. Он рядом с лестницей на каждом этаже висит. — Спасибо, — искренне поблагодарил Рёта, а затем решил полюбопытствовать, — тут всегда так? — Что ты ожидал от сборища ветреных личностей с творческим хаосом в голове? У нас всегда весело. Советую, кстати, поторопиться. Слышал, что преподавательница цветоведения с причудами. — Всегда? — Кисе ухмыльнулся, он ещё потягается с нахальными маркетологами. — Правда? Я тогда побежал, спасибо, что выручил. До встречи! — Бывай. В тот же момент бывший спортсмен сорвался с места, мысленно радуясь, что всегда носит только кроссовки. Пёстрый калейдоскоп лиц, цветастой настенной плитки сопровождал его во время импровизированного забега. Лавируя между такими же спешащими, как и он, студентами, он пару раз натыкался на чьи-то громоздкие сумки, сталкивался с беззаботно катающимся по перилам рисковыми парнями, успевая мельком слышать обрывки разговоров поблизости и тараторить извинения со скоростью света всем встречным. На проникновенные слова сожаления Кисе вдогонку неслось от неприкрыто насмешливого «Хоп-хоп-хоп, рекорды ещё далеко» до подбадривающего «Вперёд, к вершинам!». В разогревающихся мышцах возникало родное, такое привычное тепло. Бежать вверх по лестнице, перепрыгивая по две ступени и с неудержимым ликованием напоминая себе, что он сегодня сможет оторваться вечером на тренировке, было восхитительно. На последнем пролёте Рёта приостановился, но вовсе не от сбитого дыхания или подобной ерунды, свойственной бледным задохликам, нет, в движущейся массе людей показалась светло-розоватая макушка. Сначала он отверг первую пришедшую в голову идею о Сацуки, мало ли сколько здесь разукрашенного народца (если честно, то их было большинство), но звонкий возглас развеял все его сомнения: — Ки-чан! — она стояла на площадку ниже, всё такая же Момои, их удивительный менеджер в короткой юбке и с бойко торчащим высоким хвостиком. Девушка задорно махала ладонью, явно порываясь подскочить к другу, однако необходимость успеть на следующую пару останавливала её. В итоге, она так и замерла на месте, вызывая смешки проходящих. Кисе, даже в глубине души раздражённый сюсюкающим прозвищем и тем обстоятельством, что подруга крикнула это самое «Ки-чан» на всеуслышание уйме человек, был рад её видеть. Просто чертовски рад. Каждый член Поколения Чудес выбрал свою дорогу, своё место в жизни, не связанное с баскетболом ни одной ниточкой, но каким-то магическим образом они продолжают пересекаться. А тот факт, что кого-то ещё занесло в его университет, поднимал настроение до небес. Можно будет обедать где-нибудь на улице, вспоминая прошедший год, последний Зимний Кубок, матчи и оглушительные вечеринки после них. Можно будет обсуждать Национальную Лигу до изнеможения, делать ставки, мимоходом болтая о бурной личной жизни капитана и её полнейшем отсутствии у их загорелого друга. Всё что угодно о баскетболе и чуть больше. В глазах Сацуки отразилась та же искрящаяся радость, та надежда, что их чудеса никогда не закончатся. — Бодрое утро, Момочи! — крикнул в ответ Рёта, лучезарно улыбаясь. — Прости, но мне надо бежать, найдёшь меня на журфаке, — она виновато пожала плечами, а затем хитро добавила, — расскажу как Аомине-кун молился на экзамене по японскому. Момои, махнув рукой напоследок, с громким «Яху» запрыгнула на перила и быстро скатилась вниз, прямо в своей короткой плиссированной юбке. Пару парней присвистнули, а некто, особо впечатленный, лишь выдавил восхищенное «Вау». Кисе усмехнулся и побежал дальше, зная, что если внимание к её персоне станет излишним, на горизонте непременно появится Дайки. Хотя, возможно, это к лучшему. За три года тесного общения с ним бывший менеджер, кажется, поднабралась наглости будь здоров. Кто знает, что ей в голову придёт. Вон, глаза как сверкают. Когда он стоял прямо перед дверью в искомую аудиторию, ему думалось, что собрать больше знакомых лиц невозможно, ведь из них никоим боком не найдётся столько представителей творческих профессий. Однако сегодня судьба, видно, решила хорошенько пошутить над Рётой. За кафедрой стояла миниатюрная женщина, оживлённо подсчитывающая явившихся к ней студентов. Никто не понимал в чём соль данной процедуры, если звонка ещё не прозвучало и около трети незнакомых ей студентов точно бродили где-то снаружи в поисках мистического входа в хреново крыло Б. Преподавательница вертелась, крутилась, что-то отмечая в блокнотике, а когда от него оторвалась, посмотрела на Кисе и удивлённо произнесла: — Кисечи? — парень неловко дёрнулся. Слышать свою фамилию в таком виде, да и к тому же от взрослой женщины было дико. Зато теперь другой оттенок волос больше не сбивал с толку, перед ним действительно стояла его первый фотограф, Курияма Эйка-сан. На мгновение зажмурившись, она приложила ладонь ко рту и осторожно поправила саму себя, стараясь выглядеть так, будто ничего не произошло. — Кисе-кун? — Курияма-сан? — с долей опаски удостоверился Рёта, прикусив свой дурной язык прежде, чем могло вылететь роковое «Куриямачи». Стыдоба и только. Вежливый от мозга до костей Куроко, наверняка, мысленно плевался бы в сторонке, сохраняя между тем, каменное выражение лица. — Как приятно тебя видеть здесь, не ожидала, что ты поступишь на фотографа. Присаживайся, мы ещё успеем поболтать, в конце концов, ты у меня учишься, — и были в этой фразе нотки нехорошего, щенячьего восторга, что бывший баскетболист невольно насторожился. Тихо пробормотав «да, с удовольствием», он занялся поиском свободного места. Зная Курияму-сан, забиваться в дальние ряды не следовало — откопает откуда угодно и пристроит в первый ряд «чтобы ты не был обделён моим вниманием». С другой стороны, заявится в ближние ряды с самого начала, всё равно что махнуть красной тряпкой перед быком, — смертельный вызов её выдержке. Начнёт расспрашивать и не заметит. Неуверенности насчёт хищных повадок его новой преподавательницы цветоведения он не испытывал. Приключения, случавшиеся с ним на съёмках с этим человеком, воспитывали дисциплину и заставляли держаться строгого плана: будь милым и сообразительным или лучше не будь вовсе. Ему было одиннадцать, и, кажется, он впечатлён по сей день. За разработкой стратегии поведения на лекции, Кисе не заметил как споткнулся обо что-то. Посмотрев себе под ноги, он с трудом подавил желание сигануть куда подальше, вон, к старосте их группы, например. Он уже достаточно проснулся, не надо ему освежающего минерального душа второй день подряд. На апельсиновой сумке Хаттори остался тёмный след от кроссовка. Бывший спортсмен тотчас прошмыгнул дальше, хотя, вопреки его ожиданиям, странная девушка даже не обратила внимания. Перед первой парой была аналогичная ситуация: сколько бы белобрысый выпускник Кайдзе случайным образом не мельтешил возле раздражительной особы, она продолжала быть совершенно безразличной к происходящему. Обернувшись, Рёта увидел, как Хаттори рассеяно убирает своё имущество под парту, возвращаясь к прежнему задумчивому состоянию. Может, вчера какое-то недоразумение произошло? В итоге Кисе всё-таки добрался до старосты, а их однокурсники преодолели криво написанные инструкции сэмпаев и добрались до аудитории. Со звонком Курияма-сан преобразилась, перестала щебетать девчонкам с первых рядов что-то о погоде, и, пусть когда она увлекалась, в её речи появлялись отголоски типичного кансайского акцента (который вообще-то у неё чаще обнаруживался при рассказе дурных анекдотов), она была серьёзна. Ахроматические цвета, классификации, насыщенность, светлота, яркость — слова, новые красочные слова звучали в помещении, они сплетались с краткими вставками о длине световых волн, с рассказами о Гёте и импрессионистах, о живописи и фотографии. Преподавательница восторженно размахивала руками, ей явно не хватало слов, чтобы передать масштаб, важность своего предмета студентам. Курияма, как и многие творческие люди, не могла удержаться от соблазна забежать немного дальше, приоткрыть для новичков, для совсем нескучных новичков с огоньком в глазах целый мир. Она говорила о крупицах цвета, о песчинках, о мириадах оттенков, что окружают нас, она подбегала к посредственным, старым шторкам и спрашивала аудиторию: какого они цвета? А когда кто-то удивлённо отвечал, что бежевого, она фыркала, объясняя «нелепость этой ошибки» внезапно менторским тоном, который ей совершенно не шел. В той аудитории висели старые шторки кремового цвета. Кисе нравилась лекция. Содержательная и в меру сумасшедшая, как это бывает у всех вдохновенных педагогов. Заодно он смог восполнить пробелы насчёт имён преподавателей. Правда, здоровый трепет и уважение перед ними были начисто стёрты, ибо после прослушивания очередного «Цудзичи», хотелось залечь под парту и не вылезать, пока порыв неудержимого хихиканья не стихнет. С другой стороны становилось стыдно. Когда Курияма-сан с милым суффиксом упомянула декана, Рёта клятвенно пообещал себе поработать с речью. Староста, быстро уловившая сходство, сочувственно хлопала его по плечу, но в глазах плясали беснята. Как прекрасно, что ещё не перевелись девушки, которым плевать на его очарование. Хоть в группе не сразу съедят. После окончания занятия он удивительно ловко ускользнул от своего первого фотографа, избежав прилюдного тискания за щёки. У этой женщины поразительная слабость к пухлым детским щёчкам, к румяным личикам да и к щекам в принципе, а он раньше обладал полным комплектом сих качеств. Ну, главное прорвался. Теперь на сегодняшний день останется только произвести хорошее впечатление на капитана университетской команды, и всё самое сложное определённо позади. *** Несмолкающий шум с баскетбольной площадки почти не удивлял прохожих, да и жители местных многоэтажек, кажется, смирились с появлением бесплатного спортивного радио, вещающего прямо им на балконы. Оглушительный беспредел длился третью неделю. Никто не знал, откуда взялись такие энергичные молодые люди и почему для их цели был выбран именно этот двор, но разворачивающееся почти ежедневно действо не оставляло равнодушных. Обитателей верхних этажей всё забавляло, а те, кому повезло чуть меньше, жаловались на карму. Знамение свыше, никак иначе. Весенний комплект стрессов пополнялся с несусветной скоростью. Однако желающих разогнать подозрительное сборище странным образом не находилось. Жаль было как-то: играли ребята чертовски хорошо — рука не поднимется. Знали бы, что будет только громче — быть может, передумали. Тренировочный процесс ведь штука коварная: однажды сравнявшись в децибеллах с рёвом старого пылесоса, тише уже вряд ли станет. Поколение Чудес преодолело эту точку невозврата давным-давно, правда, теперь бодрый ор тренеров им заменяли хрипловатые маты Аомине. Шла растяжка. — Нет, ну вы подумайте, кто ставит такие высокие баллы для поступления?! Я, что, сволочи, на технаря иду? Или на лингвиста? Или, может, вообще в мед? — взъелся Дайки, зло укладывая левую ногу на перекладину. — Я, кажется, никогда не изъявлял желание присоединиться к обществу зелёных мучителей-огородников. Мидорима закатил глаза и холодно заявил: — Конечно, мозги ещё не доросли до них. Бывший форвард Сейрин, столкнувшийся с праведным гневом родителей по поводу той же проблемы, только вздохнул и мысленно порадовался, что строители площадки додумались сделать несколько турников и брусьев неподалеку. Иначе бы ему, как ближайшему к эпицентру конфликта, пришлось спешно предотвращать дружеский (или не слишком) мордобой. А так — надменно позыркали, отматерились, и ладно — в трёх метрах друг от друга кулаками не помашешь. Тренировка сегодня была какая-то не такая: настроение никудышное, раздражение бабахает в воздухе. Ерундовщина, одним словом. Причину в отличие от остальных участников сбора Кагами никак не улавливал. Улавливать настроения, пока простаиваешь штрафное время на кулаках, вообще как-то проблемно. Травмированный Куроко снисходительно глянул на лучшего друга, флегматично сидя на брусьях в облаке обезболивающего спрея. Ему-то было всё кристально ясно, пусть и за растиранием больного локтя молчание из противоположного угла площадки не тянуло угрюмостью так сильно. Персональный генератор жизнерадостности Поколения Чудес не сыпал безобразными «Курокочи», «Мидоримачи» и всем в этом духе, не щебетал о фотографах и мыльницах, не запевал серенады своей ненаглядной и даже обходился без, казалось бы, прилипшей к его лицу беззаботной улыбки. Мир не рухнул, только вот пару глупостей и бодрых историй обо всём на свете явно не помешали бы, чтобы ситуация перестала напоминать поминки всеми нелюбимого знакомого. Но откуда этим историям взяться, если Кисе Рёта мрачно тянет заднюю поверхность бедра на синем коврике ото всех поодаль. Противоестественно. Тетсуя чувствует почти физическую потребность в том, чтобы исправить вновь нагрянувшие проблемы. Он приучил себя к такой реакции, он выжег себе в мозгу, что всё самое страшное начинается именно так — с мелочей и вывалянных в пыли ковриков, лежащих на дальнем краю площадки. Неприятности могут быть где угодно: в классе, в группе, на подработке, даже в семье — но не в команде. Проще пережить озлобленного однокурсника, чем видеть пустые глаза тех, кому отдаешь пас, с кем проводишь лучшие часы своей жизни на тренировках. Им говорят, что пора взрослеть (а Куроко не сомневался, что говорили это всем его товарищам за выпускной год, даже Акаши) — они изображают крайнюю обеспокоенность своим будущим, а баскетбол по-прежнему кружит их головы. Самую малость. Поэтому он незаметно переглянулся с капитаном, надеясь на поддержку в благом деле. Акаши утвердительно кивнул. Призрачный игрок сегодня ничего не скажет Рёте. Жаль, конечно, но ведь участливые словечки звучат жалко и обречённо до невозможности из уст человека, который уже два месяца рисует уродливые каракули вместо иероглифов из-за травм. После отработки пасов и бросков, отмеченной лишь фееричными высказываниями Аомине по поводу и без, была ровная, переставшая быть чем-то особенным игра три на три. Куроко изворачивался как мог, пытаясь использовать исключительно левую руку, но даже сегодня был рад встрече так сильно, что начисто забывал о всяких «пустяках». После каждого третьего удара мячом об покрытие корта не той рукой он нездорово бледнел и вновь возвращался к попыткам быть благоразумным. На него поочередно выругивались Тайга с Дайки. Они вообще много огрызались. Однако на самом деле никто и не думал о том, что Тетсуя действительно образумится. Здесь никто не образумится. Кисе, кажется, это немного бодрило. Пусть даже едкое «неужто фанаток в универе не нашлось» или «батарейки сдохли?» не способствовало улучшению взаимоотношений нормальных людей, от Аомине это звучало почти заботливо. И вообще, хоть сегодняшняя игра ничуть не отличалась от той игры, что была в прошлый четверг или от той, что была неделю назад, он мог касаться мяча, делать финты, словно по-прежнему тренируется каждый день, забивать зубодробительные данки. Какого чёрта ещё нужно для счастья? Тепло в мышцах превращалось в жар, в лихорадочный запал, отгоняя лишние, никому не нужные разочарования. Баскетбол зажигал огонь внутри, даже если ты перегорел сотню дней назад, даже если все причины продолжать подыхать на площадке испарились. Рёта глубоко вдохнул, и воздух ворвался в его лёгкие: спорт жил в нём несмотря ни на что. — Что за глубокие тени залегли на ваших лицах? — он улыбнулся, крутанув мяч на пальце. — Или с поступлением всё так плохо? — Кто бы говорил, — фыркнул бывший ученик Туо, но, в следующее мгновение коварно ухмыльнулся. Ничего хорошего это не предвещало. Дайки поднялся со спины и накинулся на друга, взъерошив блондинистую шевелюру пятерней. — Очухался наконец, салага. А за гнусные намёки ответишь. — Не за что мстить, Аомине. Ему самому пришлось обходиться университетом Культуры и Искусств из-за того, что не поступил в Токийский на бюджет. Кое-кто завалил математику в последний момент, — Акаши снисходительно посмотрел на обоих, словно на малых детей. Он не признается, что быть капитаном сборища безголовых подростков (ведь кто же их назовёт взрослыми людьми?), сходящих с ума по спорту, весело до безумия. — Это была вынужденная жертва, — насупился Кисе, — Руи нужен был билет в Киото и номер в приличной гостинице для конкурса. Я работал. — А она тебя хоть об этом просила? — тонко подловил Мидорима, не преминувший воспользоваться сведениями, почерпанными из бесконечных рассказов Мисы. Она говорила про подруг, про сестру, возвращающуюся в университет, про известных сценаристов, про фильмы, про трещины в асфальте на соседней улице, и это было почти таким же чокнутым, как и кислотно-жёлтая канарейка на её новом сарафане. — Гормоны совсем чувство меры отшибли. — Ну, думаю, подразумевала, — после секундного ступора ответил тот, не обращая внимание на ехидство товарища. Отрицать-то ведь нечего. Если совсем честно, то быть «отшибленным» — просто потрясающая штука. Разговор внезапно обернулся незапланированным перерывом, но на этот раз никому не пришлось страдать, получив призовые отжимания или подтягивания на турнике. Капитан решил выявить причины никудышного вида Кисе в начале тренировки, пока он не стал в таком состоянии заявляться к ним каждый раз. Внимательно глядя на него, Акаши спросил: — И? Откуда столько задумчивости на лице? Поверь, она тебе не слишком идёт. — Мелочи, я уже забил на это, — сначала надеялся просто отмахнуться Рёта, но под настойчивым взглядом почувствовал себя неуютно. Что за ерунда? Марафон жутковатых взглядов специально для Кисе Рёты объявляется открытым? С трудом подавив вздох, он тихо буркнул: — Мутная история, давай отойдём немного. Оказавшись возле облезлых брусьев, на которых сидел Куроко, выпускник старшей Ракудзан со всей присущей ему деликатностью напомнил: — Я весь во внимание, Кисе. — Не знаю, идиотское что-то у меня в универе творится, — он отвёл глаза, вспоминая невразумительное «нет» от капитана Ёсикавы. И ту Хаттори, которая непонятно откуда возникла в спортивном зале, которая была улыбчивой до безобразия и задорно спорила с членами команды о том, у кого ускорение лучше. Она буквально светилась изнутри, припрыгивая со своей апельсиновой сумкой, пока ему объясняли, почему он является проблемным для этой команды. К горлу непроизвольно подкатило раздражение, и бывший баскетболист сжал кулаки. — Конкретнее, Кисе, я не могу решать чужие проблемы, если мне о них ничего неизвестно. — В общем, вчера после обзорной по универу возникла какая-то непонятная персона. Я просто болтал с одногруппником, а тут внезапно выскочила высоченная девчонка, которая ни с того ни сего сверлила меня взглядом целых полчаса до этого, и вылила на голову бутылку минералки, — он передёрнул плечами, вспоминая ощущения от холодной, мокрой футболки, прилипшей к телу. — Вылила, ругнулась себе под нос и ушла, ничего толком не объяснив. Сегодня на парах вроде признаков агрессии не проявляла, да она, кажется, вообще забыла о моём существовании. — Кисе смолк на мгновение, заинтриговав Акаши донельзя. — Я так думал. Когда пришёл записываться в баскетбольный клуб, мне предъявили тонну аргументов в пользу того, что я плохо впишусь в команду, что коллектив состоялся, что звёзды местного масштаба должны заниматься своими делами, не принося хаос в их команду армией фанаток. И… — Там была она, правильно? — Верно, только это ещё не всё. Капитан мне посоветовал купить букет своей девушке и не возвращаться в то дело, что для меня ничего не значит. — Рёта скрипнул зубами и тихо прошипел, — Да я баскетбол люблю раз в пять больше него! А эта девчонка смотрела и довольно улыбалась. Я никого из них не знаю. И откуда старшекурсник может знать, почему я бросил профессиональный спорт, не имею ни малейшего понятия. Что за подковерные игры, может, ты мне объяснишь?! — Успокойся для начала, — резко осадил его Акаши. Возмущение, вспыхнувшее в Кисе, продлилось недолго, ведь возражать их капитану — дело самоубийц; он вдохнул, сосчитал до пяти и понял, насколько глупо поддался эмоциям, которых только успел утихомирить. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — Сейджуро усмехнулся, — Лео приноровился использовать в таких случаях запись. Не желаешь последовать его благому примеру? Вижу, у тебя в конец нервы сдали. — Я сплю пять часов в день, каким образом у меня может быть адекватная нервная система? — Кисе с легкой грустью вспомнил черничный йогурт и холодильник — пустой до невозможности, надеясь, что у его бессонницы есть хоть капля сознательности. Сидеть два с хвостиком часа у окна и сегодня, да мало того, на пустой желудок — печальная перспектива. А затем в его голову закралось подозрение по поводу остальной части фразы. — Постой, запись? Акаши, он записывал твои указания с тренировок для того, чтобы успокаиваться? Он, что, нашёл деспотичные, жуткие нотки с моментов, когда ты что-то приказываешь, очаровательными? Ты был бы поосторожнее, мне кажется, у парня фетиш, мало ли за твоей машиной на велике каждый день гонится. — Его прельщает возможность так готовиться к экзаменам, цитирую: «на меня накидывается мандраж, я включаю запись, в которой на меня рявкает капитан с чем-нибудь вроде «убери лишние волнения», и мандражировать уже никак нельзя, ведь иначе придёт капитан и откусит тебе голову». И да, он не ездит на велосипеде. — Невозмутимо объяснил он, бегло оглянувшись на команду. Нет, дурью они не маялись, можно продолжать воспитательные беседы. — Бессонница обострилась? Раньше ты говорил, что спишь шесть часов. — Да нет, кошмарна не более обычного, — Рёта нервно засмеялся, представляя Акаши, увлечённо откусывающего чью-то голову, — твоё чувство юмора с каждым годом становится всё хуже. — Зато вы все по-прежнему тренируетесь и не сходите с ума. — Не поспоришь. — Возвращаясь к твоей сумасшедшей одногруппнице, ты уверен, что не помнишь её? Хотя, даже если так, о её мотивах подумал? — ПМС у неё, а не мотивы, — насмешливо вставил Аомине. Новый повод постебать друга был словно подарок небес, а то тема с его ненаглядной пианисткой замусолена до неприличия. Бывший спортсмен ухмыльнулся. Было что-то дико забавное в проблемах блондинистой башки: сначала фанатки, потом «Руи», у которой должна быть самая прекрасная жизнь на свете, теперь — психованная однокурсница. Всё у этого Рёты из-за баб. И только хотел он выразиться по этому поводу, громко загоготать с обиженной рожицы Рёты, как наткнулся на выразительный взгляд Акаши. Кажется, это значило: «ая-яй, нехорошо подслушивать, дуй подтягиваться, если нечем заняться». Время смываться. — Эм… — Не обращай внимания, — парень проводил взглядом спешно сбежавшего подальше Дайки и снова посмотрел на Рёту. — Уверен. Она достаточно выделяется, чтобы её запомнить. Высокая, немного ниже меня. Может, сантиметра на три, телосложение грубоватое и кончики волос красные. Зовут Хаттори Каэдэ. Больше ничего не знаю, хоть убей. На счёт мотивов думал про ревность или что-то в этом духе, но выливание минералки за шиворот объекту своего воздыхания плохо вяжется с этим предположением. Вообще как-то мутно всё выглядит, — он устало потер переносицу, немного жалея, что их капитан не имеет привычки бросать начатое. Ему было достаточно торжества Хаттори в спортивном зале, достаточно на месяц вперёд. Однако она умудрялась с всё тем же победоносным видом незримо присутствовать в разговоре. «Ребят, давайте поговорим о Национальной Лиге, а?» — В зале мне не отказали, только в команду не приняли. Фактически. Формально, наверняка, всё оформлено по высшему разряду. Перебьюсь как-нибудь. И, может, вернёмся к тренировке? Сейджуро хмыкнул. Надо же, настолько запущено, что не хочет продолжать тему. От имени тянуло чем-то смутно знакомым, едва уловимый отрывок чего-то важного мелькнул в памяти, но исчез так же быстро, как и появился. Это заинтересовало Акаши, потому он решил, что непременно вернётся к этому эпизоду. Тем не менее, стервозные девушки подождут. Пора тренироваться. Он утвердительно кивнул Кисе, и лишние мысли отошли на задний план. Мяч оказался в его руках, пальцы прошлись по чёрным швам, по затёртым участкам, где рыжевато-коричневый цвет сменялся пыльным, светло-песочным. Скоро придётся брать новый. Его товарищи уже успели сделать ставки на то, кто получит главный приз по окончанию тренировки: забег на два километра, специально для неудачника дня. Большинство сошлось на Рёте, но тот запальчиво спорил, азартно сверкая глазами, всем своим видом показывая готовность к следующему раунду. На лицо непроизвольно проскользнула улыбка. У Поколения Чудес впереди целая гора новых мячей. *** Одной из причин её упорства был Рёта. Её родной, любимый Рёта. Не просто то, что он у неё был, весь такой солнечный, такой яркий, словно живое воплощение вечного двигателя с этой его невероятной улыбкой и тёплыми объятиями. А то, что он сделал для неё, отказавшись от всего, что только могло принести ему будущее блестящего баскетболиста, которым он так благородно и отчаянно пожертвовал в пользу её будущего пианистки. Пошёл учиться, работать, так храбро перенося её вечное отсутствие в доме и в его жизни - последнее практически стало действительностью. Всё, чтобы она могла не беспокоиться ни о чём, посвятить себя бесконечным занятиям, музыке во всех её безграничных проявлениях, работе над собой день за днём, чтобы пальцы порхали над клавишами, кисти рук взмывали и опускались, следуя за ритмом, за эмоциями мелодии, обрушиваясь звуком: грозным и нежным, мощным и едва слышным. Это был очень смелый и взрослый поступок, но такой безумный. Спустя несколько лет до неё наконец-то дошло, что их отношения никогда не были похожи на отношения подростков, и Рёта, этот баскетбольный болван, оказался не таким уж и дурнем. Он и она никак не походили на шестнадцатилетних старшеклассников, скорее на студентов курса так второго или даже третьего, со всеми этим обещаниями, шёпотом в макушку и пронзительными взглядами. Я обеспечу тебя, я поддержу тебя, я сделаю всё для тебя. Раньше она даже представить себе не могла масштабы того, о чём они говорили. Не понимала, не осознавала, да и откуда ей было знать? Теперь она выбивалась из сил, чтобы оправдать тот статус, на который превознёс её Рёта. Старалась, готовая буквально рвать себе волосы на голове, только бы не сорваться вниз с отвесной скалы, не рухнуть, будто поражённая стрелой птица в небе. Ей до отчаянных слёз в коротких перерывах, когда болели пальцы и голова готова была взорваться от боли, не хватало матери. Её внезапного появления в консерватории, её неожиданного звонка — она не боялась отвлечь, помешать, требуя, чтобы дочь отдохнула. Сейчас, когда мама улетела с новым мужем в Америку, чтобы окончательно восстановиться после аварии, Иное хотела и сама слечь в больницу или попасть хотя бы в какой-нибудь санаторий. Просто чтобы отдохнуть. Запала катастрофически не хватало, казалось, его весь высушили, выжили из неё, но она не могла себе позволить даже день без занятий. Консерватория — это не то место, где можно дать себе расслабиться. Нужно заниматься постоянно, а дома она даже с хорошей звукоизоляцией начала досаждать соседям, мусоля свои бесконечно сменяющие одна другую программы перед концертами. Меруи чувствовала — всего это недостаточно. Она должна стать лучше, должна стать больше чем лучше. Она сотрёт весь лак с клавиш, а собственные пальцы в кровь, но пахать не перестанет. Весь сегодняшний день Иное не покидало чувство, что она в каком-то кошмаре. Что она не уложится в сроки, хотя времени всё ещё более чем достаточно. Что на предстоящем концерте она перепутает две части разных произведений и разревётся прямо на месте. Что внезапно споткнётся на лестнице и слетит кубарем вниз, переломав себе все руки, и никогда больше не сможет играть. И самое страшное — чувствовала мучительное желание, чтобы последнее стало правдой, и тогда она испытает облегчение. Тем яростнее она сегодня разбирала сонату Бетховена. Глубоко в душе пугающие тридцать три страницы стали её целью, номер один, идеей фикс, которые нужно непременно заучить наизусть. И нет, не половину, что было бы ещё отдалённо возможным, а все тридцать три, отметая любые доводы разума, что можно сыграть и по нотам, что она не должна учить всё, что от неё этого не ждут и это никому, чёрт возьми, кроме неё самой не нужно. Но это слишком легко, слишком просто, а она уже не может не ставить перед собой таких практически недостижимых задач, подсев как на наркотик. Иное уже жить не может без восхищённых, иногда даже завистливых взглядов всей консерватории. Без несдержанных вздохов тех, кто слушает её выступления, аплодисментов, звонких, громких, чтобы аж в ушах звенело, пока тело трясёт от переполняющих его эмоций. И без Рёты, её несчастного Рёты, который должен всё это видеть и знать, что всё сделал не зря, что вот она — на вершине, старается не свалиться ради него, её солнца, чья улыбка гаснет день за днём. Меруи на секунду остановилась, забыв ноты, и не выдержала, ударив рукой по холодной крышке так сильно, что ладонь начало жечь. Раздражение, возведённое усталостью в абсолют, достигло такого уровня, что хотелось послать всё к чёрту, взять молоток и просто сломать себе пальцы, бить, бить, бить, пока не останется одно кровавое месиво. За слабость, бездарность и страх. Биться в истерике, проклиная себя за неспособность хотя бы ненадолго встать, отступиться и перевести дух. Потому что глаза блестят уже совершенно диким блеском, сердце в груди не стучит — оно колотится, будто в припадке, и в голове один туман. Волосы, аккуратно собранные ранним утром, растрепались, топорщась и мешаясь. Кажется, она несколько раз бездумно хваталась за голову, когда принималась тихонько выть после очередной случайно задетой клавиши. Резко выпрямившись, Меруи больно прикусила губу. Рёта снова вставал ночью — съел её йогурт и яблоко. Он так плохо спит. Почему? Из-за неё? Сморгнув слёзы, девушка отбросила все лишние мысли и взглянула на часы. Уроки уже давно закончились, но она всё ещё сидела, трясясь над сонатой. Её самостоятельные занятия всегда затягивались. Помимо тех, что велись в консерватории, Меруи всегда оставалась за роялем в малом концертном зале до самого закрытия, вынуждая охранника с проходной каждый день приходить сюда и выпроваживать засидевшуюся студентку. Её упорство хвалили, одобряли, но всё же её фанатичные занятия вызывали у преподавателей беспокойство. Это вылилось в уговор, от которого хотелось скрипеть зубами и заламывать немеющие пальцы. По нему следовало, что с шести до восьми вечера она обязательно должна спуститься в кафе и поесть. Сейчас как раз было почти шесть. С отвращением посмотрев на свои дрожащие руки, Меруи устало поднялась со скамьи. Ноги казались чужими, и девушка с трудом спустилась со сцены по широким ступеням. Выглянув в пустой коридор, Иное поморщилась от яркого дневного света. Только выйдя на лестничную площадку, она застала там двух студенток, которые наградили её секундой своего внимания и вернулись к прерванному разговору. — Ну так что? Что ты узнала? — Он действительно вернулся из Франции. Там живёт его отец, представляешь? — щебетала одна из девушек своей подруге, и отражённый от стен её звонкий голос становился громче в несколько раз. Иное скривила лицо. Мало того, что у неё и так голова болела, так эти две вышли для того, чтобы посплетничать. И придётся всё это слушать — страх свалиться с лестницы вынуждал крепко вцепиться в перила и проверять наличие чуть ли не каждой ступеньки. Благо, до другого этажа их всего-то двадцать. — Ох, наверняка поэтому у него такой офигенный голос. У французов прекрасные голоса, — поддакнула вторая, мечтательно вздыхая, словно лично переслушала всех французов в мире и у неё не было никаких сомнений в их исключительной расположенности к пению. — Не офигенный, а умопомрачительный, — поправила её собеседница. — Да какая разница? Я готова от его голоса кончить… Руи закатила глаза, наконец выходя за дверь первого этажа. Дожили. Такие слова, в этом месте. Сплошное разочарование. Ещё в музыкальной школе её уверяли, что музыка дисциплинирует, делает умнее. Кажется, не на всех это действует. «Нашли вообще, где разговаривать. Хоть бы в классе об этом трепались, там звукоизоляция хорошая. Не позорились бы». — О, Меруи. Смотрю, выбралась из своего логова за добычей. — По светлому, увешанному картинами коридору шла Хотару Нана. Мелкие кудряшки её коротких волос забавно подпрыгивали в такт каждому шагу. — А я как раз за тобой шла. Пойдём-пойдём. Ты, кажется, таешь на глазах — тебе нужно почаще выходить. Возражать девушка не собиралась, послушно следуя за ухватившей её под локоть подругой. Нана училась на хоровом отделении, и так уж вышло, что они сдружились. Наверное, дело в том, что они не были соперниками друг для друга. Меруи пела в хоре, но её особо это никогда не цепляло, она давно и безнадёжно влюбилась в фортепьяно. То ли дело Хотару. И их абсолютно устраивало то, что они могли вываливать друг на друга тонны информации, перескакивая с тему на тему, изредка костеря других студенток и преподавателей, а потом пропасть на пару дней. Сейчас девушка была как никогда рада снова увидеть её, давно нуждаясь в обществе живого человека. — Какая добыча? Так, пара булочек и чай. — Иное невесело улыбнулась. Таяла на глазах — это в точку. Рёта ещё не видел, но сама Меруи с тревогой осматривала свои выступившие под кожей рёбра и заострившиеся коленки. Щёки у неё всегда были немного впалые, да и в целом всё лицо казалось худым. Но тело ещё никогда не доходило до такого состояния. — Угробишь себе желудок, сляжешь с язвой и всё. — Подруга смачно чирканула большим пальцем по шее, намекая на летальный исход. Любила она всё преувеличивать. Однако Иное эти слова встревожили. — Не слягу. Вот всем назло не слягу. — Она чуть нахмурилась, и девушка рядом мягко погладила её по плечу. — Точно-точно. А я прослежу. Нужно приглядывать за тобой. — Но я же не ребёнок — сама справлюсь. Я вполне самостоятельная. Даже не представляешь, какая самостоятельная. — Такая, что приезжаешь сюда до открытия и уезжаешь едва ли не последняя. Я понимаю, что есть цель. Но ты так заработаешься и просто помрёшь. У мамы на работе один врач умер от переутомления. Аккуратнее будь. — Хотару фыркнула. Взгляд тёмно-карих глаз был устремлён под ноги, но Иное всё равно поняла, что подруга нервничает. Она всегда поджимала губы и начинала их кусать, вот как сейчас, когда что-то её тревожило. Но даже зная это, даже заметив это, Меруи только махнула рукой, слишком раздражённая и уставшая за сегодня. — Я знаю меру. — Сомневаюсь. Вот боялась бы ты потерять голос, вот тогда бы ты знала. Тут хотя бы всё ясно. Не то что с этими вашими руками, — снова фыркнула Нана, едва не пинком открывая дверь в кафе. — Merde! Осторожнее. — Мужчина резко отскочил назад, ловким движением удерживая стаканчик из-под кофе в вертикальном положении. При этом он так крутанулся, что Меруи едва не стало плохо. Похоже, этот бедолага как раз подходил к двери, когда Хотару её пнула. — Простите! — девушка едва не пискнула, увидев, кто перед ней. — Сенсей, я не знала, что вы пошли сюда… То есть, профессор. Мужчина выпрямился, и Меруи узнала в нём того самого незнакомца с папкой. Он вместе с директрисой пару дней назад заходил к ней. Его глаза лучились живым, по-юношески озорным весельем. Глотнув немного из стакана, он выдал: — Ты едва не сварила надежду всей консерватории его же чаем. Как ты могла, Нана? — Я… Простите! — Это шутка. Чай тёплый, расслабься, серьёзно, — сразу выпалил Бруно, когда заметил расширившиеся от ужаса глаза ученицы и то, как она спешно склонилась в низком поклоне. — Laisse tomber… Выпрямись. Просто неприятно бы было и пришлось менять рубашку. Но что если бы тут был другой человек? Скажем, твоя подруга. — Тёмные глаза внимательно прошлись по Иное взглядом, кажется, просветив её рентгеном, хотя улыбка никуда не делась. Мужчина сразу переключился на неё, будто забывая про собственную ученицу, озадаченно выпрямившуюся и теперь не знающую, что сказать. — Здравствуй. Хотел извиниться за собственную бестактность, которую проявил пару дней назад. Всё не привыкну к нравам Японии. — Здравствуйте, — только и ответила девушка. Она была немного удивлена, ведь и думать забыла о том случае. Да и мало там было грубых нарушений. — Вообще-то, сейчас вы тоже поступаете не слишком тактично, обращаясь ко мне с извинениями, пока Нана не поняла, что вы на неё действительно не в обиде. — Сэнсей, то есть профессор, простите!  — залепетала Хотару, смотря в пол и смущённо краснея. Её щёки и шея стали совершенно красными, тогда как от лица кровь отхлынула, сделав его необычайно бледным. — Меруи, не стоило!.. Иное такой реакции не понимала, да и почему на неё сейчас так гневно зыркнули, тоже. Посмотрев сначала на подругу, а потом на мужчину, она вздохнула. Что нашло на Нану? Да и такой контраст цвета у Хотару сбивал столку. Бруто тоже выглядел потерянным. То ли утешать ученицу, то ли извиняться перед ней, а Иное только подлила масла в огонь. Растерянно запустив руку в чуть волнистые чёрные волосы и ероша их, он и сам не знал, с кем ему говорить и что отвечать. — Ouais, enfin… Я, кажется, понял. — Мужчина благодарно чуть поклонился Меруи, отчего её брови поползли вверх, однако её реакция уже никому не была интересна. Преподаватель повернулся к Нане, продолжив мягким, успокаивающим тоном: — Хотару, правда, всё в порядке. Просто не делай так больше. И не задерживайся тут, у нас ещё занятие. — Да, профессор. — Всего доброго. — Брюнет коротко поклонился, улыбнулся и, обойдя их, пошёл в сторону лестницы. Проводив его взглядом, девушки наконец переступили порог кафе и сразу направились к кассе. После такого события они решили не обходиться одними чаем и булочками, а заказать целый ужин в виде супа мисо и рыбы с рисом. Разобравшись с этим, девушки всё так же молча сели за столик. — Приятного аппетита. — Приятного. Ты ничего не хочешь спросить? — Хотару смущённо отвела взгляд, даже не думая брать в руки палочки. — А надо? Мне казалось, что это не то, что надо обсуждать. — Меруи бесстрастно разделила свои и подцепила немного риса. — Он твой учитель, ты его ученица… — О нём вся консерватория шепчется, ты чего? Совсем там в своей пещере одичала. Уже и слухов не знает. — Казалось, подруга сейчас лопнет от возмущения на пару со смущением. — Мне просто это не интересно. — Девушка как можно более спокойно и безразлично пожала плечами, вспоминая услышанный на лестнице разговор. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — там шептались как раз о преподавателе Наны. — Ты такая скучная. — Девушка показательно отодвинула стул назад, словно собираясь пересесть. Пианистка тут же растерялась и начала судорожно думать, что такого сказать. Запыхтела, засуетилась. Даже палочки в сторону отложила, хотя желудок, получив первую порцию еды, аж свело от голода. Казалось, она там целую вечность не ела. Ещё немного и слюной весь стол закапает. Совсем как те две девушки при разговоре об этом французе. Но разве он не прекрасно говорит на японском? У него совсем небольшой акцент. Подумаешь, французские словечки проскакивают. Она вообще не понимала, что он там говорил, и это только раздражало. — Да я… Я просто… Прости. — Меруи виновато потупилась и сокрушённо выдохнула. — Я просто устала и не в духе. — Ой, вот хватит. Просто слушай и впитывай. Как губка. — Впитываю. — Иное обречённо приняла свою долю. Вот и она докатилась. Но жаль было обижать Нану. Получив одобрение, та уже довольно разделяла палочки и спешно метала за обе щеки обжаренную рыбу напополам с рисом. Утолив первый голод, она принялась рассказывать: — Он наполовину француз. Закончил, значит, учёбу во Франции и не так давно приехал сюда к своей матери. Вроде она болеет. Устроился работать к нам. И Боже, у него шикарный голос! — Хотару сделала непонятное, извивающееся движение прямо на стуле, зажмурившись и вжав голову в плечи. Кажется, она помирала от экстаза от одних только воспоминаний. — Я восхищаюсь и не могу сдержать восторженного писка каждый раз, как слышу его пение. Но, к сожалению, он здесь больше преподаёт, так что услышать его можно не часто. Однако я знаю, что сейчас он готовится к концерту. Хорошо, что он не остался во Франции. «Хорошо? Как по мне, так плохо. Там можно добиться большего». — Ясно. — Ты ничего не понимаешь? — Подруга аж ахнула, оскорблённая до глубины души таким коротким и безразличным ответом. — Нет. Не понимаю, — упрямо возразила Иное, всё больше мрачнея. Какая муха её вообще укусила? Неужели из-за кого-то мужчины она вот так будет сходить с ума и ломать ей мозг? — Красивый, талантливый, взрослый, — не унималась Хотару, совершенно не замечая реакции Меруи. — Да в него тут половина учениц и преподавательниц влюблены. Даже директор. — Ну и что? Ты тоже влюбилась? Ты такая же как все? Да и знаешь, лично мне, не знаю как ему, было бы неприятно, что моя ученица вот так сплетничает, стоит только выйти за дверь. Как и все. Прости меня, Хотару, но тебе не кажется, что всё это слишком? Он может тебе нравиться, но вот так выбалтывать всё… Это по крайней мере некрасиво. — Девушка встала со стула, неотрывно смотря на подругу. — Просто подумай, хорошо? Приходи, я буду рада тебя видеть. Покинув кафе, так и не доев свой ужин, Меруи только у рояля с раздражением подумала: у мужчины, из-за которого она поругалась с Наной, толпы поклонниц, и даже такую умницу, как Хотару Нана, он сделал крайне глупой. Не сдержав злости, Иное пнула ступеньку. *** Следующая неделя была похожа на какой-то сумасшедший дом, и собственный хаос в мыслях как-то отошёл на второй план. Из-за графика занятий Меруи и Кисе совсем мало виделись, что вызывало у неё в груди щемящее чувство вселенской тоски. Осознавать всю невозможность такой несправедливости было откровенно тяжело. Утром либо парень, либо она сама вставали слишком рано, чтобы хотя бы поздороваться и пожелать доброго утра, не говоря уже о чём-то более сложном, вроде общения и объятий, в которых так нуждались в отношении друг друга. Было обидно, что они собирались и тихо уходили, пока другой ещё спал. Иное совершенно не представляла, чем занимается её парень большую часть времени, если только он не засыпал её смс об университете и всём, что было с ним связано. Вечером Меруи всегда поздно возвращалась, а у Рёты были какие-то поздние съёмки из-за нового договора, о котором она услышала совершенно случайно, когда проспала. Единственное, о чём она знала наверняка — это одногруппники иногда утаскивали его немного погулять и плюс тренировки с остатками бывшего Поколения Чудес. Так что пара если и встречалась в доме ещё не спящими, то сил хватало только на вялые объятия, недолгие поцелуи, потому что: «Ну сколько уже можно, мне это нужно и я так больше не могу».  А потом быстрый душ и сон, много сна. И ничего больше. Ни посиделок перед телевизором за глупым фильмом, ни свиданий в парке или кафе, да хоть где, лишь бы вдвоём. Меруи не помнила, когда у них в последний раз вообще был секс, и боялась, что это не скоро случится вновь. От всего этого уже тошнило, хотя учебный год только начался. Наверное, поэтому девушка ещё больше засиживалась в консерватории, стараясь там спрятаться от одиночества и пустоты дома. Заглядывая в холодильник, иногда ей хотелось плакать. Практически пустой. И всюду такая чистота, словно здесь и не живут два студента. Кисе был её солнышком, её счастьем, хотя она никогда не говорила этого. Но она говорила, что любит его. Очень сильно. И что благодарна ему за всё, что он ей дал. А когда его не было рядом, их дом не казался домом. Иногда в голову закрадывались мысли — а сколько они ещё вот так продержатся? В такие моменты хотелось побиться лбом об стену. Ко всему прочему, будто мало ей проблем в личной жизни, Меруи стали неимоверно раздражать слухи. Они превращали её убежище, её собственноручно выбранную темницу, святая всех святых, консерваторию, в сущий балаган. Раньше она не так сильно обращала на это внимание. Сидя в своей пещере, сложно участвовать в общем безумии. Но разговор с Хотару словно вытащил из ушей беруши. Куда не выйди из зала, всюду только одно и слышно. Бруно, Бруно и ещё раз Бруно. Как будто сплетничать больше не о чем и не о ком. Ей было бы даже жаль этого мужчину, если бы её так не достали все эти сплетни. И подруга как сквозь землю провалилась, видимо, обидевшись слишком сильно. Иное только и оставалось, что сидеть и терпеть всё это. Хотя казалось, и так нет ни конца, ни края всем бедам. — Может, мне стоит тебя навестить? У меня тут намечается перерыв… Могу заскочить на полчаса. — Рёта буквально напрашивался приехать, и Иное, сначала обрадовавшаяся звонку, как ребёнок плитке шоколада, приложила к губам ладонь, сдерживая всхлипы. Он соскучился. Хотел побыть с ней, обнять её, увидеть улыбку, а не изнеможённое, уставшее лицо. Не слышать вялое бормотание о том, как она занималась-занималась-занималась. А что-то хорошее. Да он бы даже хотел послушать плоды этих её «занималась-занималась-занималась», увидеть, ради чего его девушка выжимает из себя все соки. — Нет, не надо. Иначе ты умотаешься больше обычного. Отдохни. А на выходных, может, выберемся куда-нибудь, — выдавила из себя Меруи, слыша ровное дыхание Кисе в трубке. Кажется, он куда-то шёл. Не к метро ли? — Может, ты просто видеть меня уже не хочешь? — возмутился парень, но опомнился. — Ну, например, за то, что опять закусил твоим завтраком. — Это всё глупости. Ты засранец, конечно, ешь как не в себя, но… — На той стороне трубки послышался шокированный, полувозмущённый выдох, и Иное улыбнулась, представляя его лицо. Она так соскучилась, если бы он только знал, насколько. — Рёта, ты всё так же важен для меня. Я люблю тебя. Поэтому мне важно, чтобы с тобой всё было в порядке. Какое удовольствие видеть дома, выжатым как лимон сильнее, чем обычно? — Ты скоро сама станешь одной только шкуркой от него. Я соглашусь не приезжать, если ты пообещаешь, что вернёшься сегодня пораньше. Или хотя бы завтра я увижу тебя часов в семь. — Ладно, договорились, — согласилась девушка, и на душе немного полегчало. — Завтра я приеду раньше. И прости, мне уже пора продолжать занятия. Само собой всё не выучится. — Уже? Мы же и пяти минут не проговорили… — Быстрее выучу то, что хотела — может быть быстрее вернусь. — Она чуть сильнее сжала телефон в своих руках. — Хорошо. Тогда не скучай. Я тоже постараюсь вернуться раньше, но у меня сегодня плотный график… Прости, Руи. — Ничего. Тоже не скучай. Сделав несколько глубоких вдохов и похлопав, для надёжности, себя по щекам, девушка вернулась к роялю, от которого на время разговора отходила. Проведя рукой по прохладной поверхности инструмента, Иное без сил опустилась на скамью. Значит, если вернётся раньше — скорее всего вновь застанет пустой, тёмный дом. Опустив голову, девушка посидела так несколько минут, после чего выпрямилась, отбросила волосы назад и взялась за ноты. Углубившись в изучение своей партии, Меруи делала одну пометку за другой, безжалостно чиркая карандашом по белой бумаге. Она любила делать именно так, нарочно подчёркивая всё пожирнее, вспоминая своего прежнего преподавателя — женщина страшно не любила, когда хоть что-то писали на листах. Закончив это святотатство, Иное сходу начала играть, изредка прерываясь чтобы ещё что-нибудь подписать. Процесс был долгий, методичный и девушка совершенно не замечала, как летит время. Едва стих гул последних аккордов и трелей, когда со стороны сидений послышались хлопки. Меруи вздрогнула, отжав педаль. Та грохнула так, что уже и сам Бруно едва не подпрыгнул, нервно рассмеялся и тут же опомнился, вновь принимаясь хлопать. — Je n'en crois pas mes yeux. Ты так хорошо играешь. Просто поразительно. — Спасибо, — дежурно отозвалась девушка, подозрительно щурясь. — Зачем пришли? Такой ответ сбил мужчину с толку. Он запустил руку в волосы, ероша их на затылке. Наблюдая за ним, Иное невольно почувствовала стыд, однако ни слова не сказала. — Скоро закрытие. Не стоит так засиживаться. — Он кивнул в сторону часов. Время и правда было позднее. Почти девять. — Я всегда ухожу одной из последних — все привыкли. Вы хотели что-то ещё? — Она собиралась отвернуться, снова начать играть, но ей было неуютно. Прямо-таки физически не по себе. Она видела его всего пару раз, говорила пару раз, но что-то ему от неё всё же нужно. Только что? — Да, верно. Я хотел спросить, что ты сделала с моей ученицей? — Мужчина встал с места, где сидел, и направился к сцене. Запустив руки в карманы, он задумчиво посмотрел на девушку. — Из столовой она пришла очень рассеянной, задумчивой. Отпросилась с урока, хотя прекрасно знает, как редко у меня получается выделять ей время. И, что странно, она всё такая же тихая. Я не выдержал и решил спросить. Вы ведь дружите. «Вот оно в чём дело…» — Мне нечего вам сказать. — Иное уткнулась взглядом в ноты. Значит, Нана так переживала? Наверное, стоило извиниться за свою резкость. Однако объявлять об этом Бруно она совершенно не собиралась. А он стоял и ждал продолжения. — Я не сказала ей ничего такого. Может быть, у неё что-то случилось. Мы не виделись с того дня, так что сами понимаете. — Что ж, я надеялся прояснить данный вопрос, но, видимо, не судьба. — Не судьба, — прошептала девушка. Взяв другие ноты, Меруи быстро их просмотрела. Издав тяжкий, почти недовольный выдох, она скосила взгляд на преподавателя. И чего он не уходит? Бруно стоял перед сценой, всё так же держа руки в карманах. — Что такое? — Мне нравится твоя сосредоточенность. Её куда больше, чем у моих студентов. Увы. — Не сказала бы, что я сейчас сосредоточена, — резко ответила Меруи. — Согласен, — брюнет криво улыбнулся. Намёк понят, но проигнорирован. — Но до этого ты была так поглощена делом, что даже не заметила, как я вошёл. Это привычка многих музыкантов — не прерываться, когда кто-то приходит или уходит. Однако ты не заметила меня, даже когда я сел недалеко от сцены. А пересаживался, между прочим, несколько раз. — Просто мне нужно всё разобрать. — Я могу послушать восходящую звезду всей консерватории? Я наконец-то закончил со своими делами и теперь хочу просто понаблюдать, как кто-то другой работает. Это приятно. Ей не хотелось играть перед ним. Как будто он уже не видел, как она ужасна. Она не поверила ни единому его слову, когда он её хвалил. И что он там бормотал на своём французском? Видимо, что-то в лице всё же переменилось, потому что Бруно добавил: — Обещаю, что буду молчать вне зависимости от того, понравится мне или нет. «Он там мысли читает что ли…» — Хорошо. Предпочитаю тишину, профессор. Бруно усмехнулся, сел на одно из сидений первого ряда и замер. Она действительно не хотела, чтобы этот человек видел процесс её занятий. Поэтому немного подумав, она решила сыграть что-то давно заученное, что-то доведённое почти до совершенства. Боже, да даже споткнуться и упасть в грязь не так стыдно, как соскользнувшие с клавиши пальцы. Восходящая звезда. Ха! Да она не выдержит, если он усмехнётся её ошибке. Меруи решила взглянуть на выражение лица своего слушателя, когда доиграла первую часть этюда, да так и замерла. Почему-то Бруно сидел мрачный и откровенно недовольный, чем выбил девушку из колеи. — Вам не понравилось? — Она опустила руки на колени, мысленно гадая, что же она сделала не так? Мысли беспокойно метались в голове от одного к другому. — Понравилось. Но до этого ты ведь играла другое. — Верно. — Меруи сглотнула ком в горле. — Оно для следующего занятия. — Так почему же ты не учишь это сейчас, когда тебя слушает преподаватель? Или ты не доверяешь моему мнению, потому что я занимаюсь пением? Недостаточно авторитетно? Этот вопрос поставил её в тупик. — Просто… Я не люблю, когда кто-то видит мои ошибки. — Я, как музыкант, прекрасно понимаю, как выглядит процесс заучивания произведения. И как музыкант, я бы не хотел, чтобы мой коллега тратил время на пустую попытку впечатлить. Ты сыграла безукоризненно, но куда больше я бы оценил твою преданность учёбе. Не занимайся дурью, Иное Меруи. Merde! (фр.) - «Дерьмо» Laisse tomber… (фр.) — «Просто забудь об этом» или «Не бери это в голову». Буквально — «Брось это». Ouais, enfin… (фр.) — эквивалент английской фразы — «Yeah, well…». «Ну, в общем-то…» Je n'en crois pas mes yeux. (фр.) — «Я не верю своим глазам».