1.
16 февраля 2018 г., 15:16
Невысокий тщедушный юноша, нервно сминая в руках край плотной ткани, дёрнул за собой тяжёлое серое одеяло, медленно поднявшись с неубранной постели и пошаркав по холодному полу. Остановившись у не шибко широкого высокого окна, которое будто намеренно искажало мир за стенами, сделав его сумрачным и серым, он укутался в ткань теплее, спрятав под ней угловатые плечи.
Волосы у него были совсем светлые и патлами свисали на бледное лицо. Глеб был человеком своего времени, и медленно, но верно он погружался в пучины тьмы этого города; будучи жутким мизантропом, он видел в окружающих его людях лишь мусор, неспособный и недостойный.
От вида снаружи блондин с омерзением поморщил нос, старательнее скрываясь от осенней прохлады. Город будто жил под трагичным куполом, впитавшим в себя только чёрное и белое, только порочное и подлое. Всё чужое, не такое и неправильное.
Многоступенная культовая пирамида, имеющая свою концепцию, в которой он всегда будет чувствовать себя отверженным. Весь этот город и этот народ никогда не стремился к великому и прекрасному, все они рабы собственной системы. Есть только мэр, поощряющий всякий терроризм внутри стен своей наркоимперии, где он — император, и круговорот этой самой системы, где всё под прямым друг другу углом; люди — потребительное общество, но по мотивам всей этой карусели, всё это так или иначе обернётся в обратную сторону.
Напротив окна тускнели выстроенные в ряд мутные посредственные дома, окна которых зажигались по вечерам бледно-жёлтым крайне редко и совсем ненадолго, от чего, казалось, будто они уже давно всеми покинуты.
Где-то вдалеке между рушенными крышами старых домов мелькнул разведывательный вертолёт, завис на момент, подобно трупной мухе, но тут же унёсся в обратную сторону. Это военный дозор заглядывал в окна жилых домов, чтобы затем доложить тем, кто выше.
Недавно что-то подобное подлетало и к его спальне. Глеб на тот момент дремал, поэтому мало что соображал.
Слегка приподнявшись на носочках, чтобы видеть то, что находится ниже, Глеб кинул презрительный, полный ненависти взгляд. Ветер винтом закручивал дорожную пыль и обрывки бумаг, которые могли стать в своё время чувственными стихами, великими строчками; вечно у них под окнами крутились творческие, стремившиеся к великому искусству люди, но с недавних пор Глеб всё чаще становился свидетелем того, как стражи порядка брали в плен творцов и писателей, а иногда и вовсе расстреливали на месте.
Литература на сегодняшний день крайне востребована, но подвергается жестокой критике, невосприятием общества, порой и вовсе обвиняется в пропаганде чего-либо, хотя на самом же деле таковой не является; но этот вопрос перекладывают на предвзятый суд, который и так от рук отбился.
Ну и пусть, что солнце взошло высоко, а небо было резко голубым и без единого намёка на непогоду, улицы города так или иначе выглядели как-то туманно и обречённо, блекло и не в праве иметь возможность на спасение, не в праве на надежду.
Вытянув последнюю сигарету из мятой пачки кента, когда-то оставленной им на облупленном подоконнике, он по рассеянности держал ее фильтром от себя, возвращаясь к центру комнаты и волоча за собой одеяло.
Усевшись на стул напротив стола, стоявшего по правому боку от телеэкрана, он зачем-то вынул из ящика старую не пишущую ручку, что-то наподобие пера, пузырек с чернилами и толстую старую книгу с красным корешком и переплетом под мрамор.
Опёршись одной ногой о стол и оттолкнувшись, он отъехал на некоторое расстояние и, разок другой затянувшись, щёлкнул пару раз пальцем по сигарете, стряхнув уже истлевшую её часть.
Не прекращая смотреть на оставленную на столе книгу, он продолжил пускать дым и портить свои же недешёвые ковры пеплом.
Уже не было дела даже до того, что вся мебель в этой неуютной и совсем некомфортабельной квартире пропиталась едким запахом дорогих сигарет и дешёвым парфюмом не менее дешёвых сук, не раз здесь бывавших. И он ведь даже не думал открыть форточку и выветрить всю эту поебень; не догадался.
За спиной Глеба из «ящика для дураков», как считал блондин, зажравшийся старик с большим ртом и мясистыми губами давился обещаниями о новой политике, о якобы налаживающейся жизни граждан, хотя на деле не иначе, как бабские забобоны. Глеб лишь сидел, сложив ноги на стуле, и, безжалостно скомкав в руках сигарету, внимал каждому слову, открыто угорая с каждой его жалкой попытки обнадёжить народ и с прочей навязанной им туфты.
Но Глеб всё же вслушивался, ловя каждое слово, он хотел верить в эту ложь, ведь многообещающие речи этих людей, этих мерзких людей, пленили и были до безумия ощутительны и мощны.
Над ним, несколькими ступенями выше громоздилось внушительных размеров здание ГОРсовета, целиком отделанное зеркалами, правдиво отражающими лишь поблеклый город; юноше было тошно от одного только осознания того, что вон оно, действительно существует.
Парень ни разу не переступал его порога, никогда не подходил к нему близко, даже не видел, лишь выглядывающую из-за засыпанной угрём вершин крышу; да и всё это, пожалуй, лишь потому, что родился он, к сожалению, не на том этаже города. Там, где люди дикари, а соседи, словно обезумевшие, жаждут, когда над твоей прогнившей плотью начнут кружить помойные и мясные мухи.
Попасть в ГОРсовет, или хотя-бы наверх, можно было только по официальному вызову правительства, да и то преодолев паутину препятствий, одно из которых само-таки здание, не говоря уже о преграждающих путь ступеней, различных уровней комфортности.
Дело в том, что озабоченные своей безопасностью власти отстроили подвал глубоко под ним, да и не близко — в четырёх километрах от самого построения. Его и подвал соединял огромный и всячески закрученный подземный коридор, за порядком там следили личные наёмники властей. Рожи у них, конечно, на редкость тормознутые, но бошки обрубить ума хватит.
Даже на улицах, ведущих к внешнему кольцу ограждений, патрулировали десятки надёжно вооружённых охранников, ну, примерно, такого же типа, как и в коридорах под.
Глеб отбросил одеяло на холодный пыльный пол и, сцапав ветровку со спинки стула, смахнул хлебные крошки со стола, в надежде на то, что кошка их слижет, и выбежал в подъезд, захлопнув скрипучую дверь своей убогой двушки.
Он направился к узкой лестнице, в его случае, ведущей только вниз, так как жил он на самых верхних этажах. К лифту не стоило даже подходить; он и в лучшие времена редко работал, а теперь и вовсе чинить перестали. Всё уходило на правительский домик: и вода, и электричество, и отопление туда уходили, и лифтёры.
Оказавшись на улице, Глеб втянул в себя морозный горький воздух и нахмурил брови. Пробегая несколько улиц, он успел забежать в два соседних ларька неподалёку от многоэтажки, в которой он жил, где ему дважды отказали в продаже курева: мол, паспорт забыл, уже не канает. Зато в третьем мужик был с чувством юмора, дал вместо сиг жёванную жвачку, фигово завернутую в фантик «сигаретка».
Спрятав нос за воротником лёгкой куртки, дабы спастись от злого ветра, юноша торопливо шмыгнул за тяжёлую внешнюю дверь клуба, но все-таки впустил за собой вихрь горькой пыли и небольшое облако здешнего чёрного дыма, отравляющего стены. Когда он прошёл вниз по лестнице, его тут же встретила родная побитая дверь с давно потухшей на ней надписью «La nuit». Та с легкостью открылась; держалась она, к слову, на соплях. В буквальном смысле или нет, знает только дедок Георгий, который сам эту дверь сюда и присобачил. Алкаш он ещё тот, но руки у него… не золотые, конечно, — пластиковые, наверное; но он старается.
Сразу против выхода стоял наполненный спиртными напитками барный стол. Выглядел он как и все или даже совсем дорого для такого разорившегося клуба, как-то выделялся среди остальной изгрызенной повсюду мебели, но Глеб-то знал, в чём соль. Под прилавком находился целый склад различного огнестрельного оружия, но им особо никто не пользовался.
Справа от двери, как и всегда, бушевал старый Егор. Когда-то он был одним из приспешников властей, но быстро бросил это дело. Без награды, конечно, не обошлось; его сместили на нижние уровни, полностью обобрав. Но судьба не была к нему жестока и предоставила надёжную спутницу — жену, которую он сейчас безудержно ругал за то, что якобы неправильно пьёт коньяк.
Где-то вдалеке слышался глубокий голос Некита. Он же обычный подросток, ровесник Глеба. Вот только зануда ещё редкостная, но умный и рассудительный, за что Глеб его уважал. Но и в этот раз он уселся у той прекрасного возраста стенки, которая и смерть Сталина припомнить сможет.
А ещё утопит твою морду под своей кипой документов, объявлений и прочего на неё навешенного.
А вон, важная шишка стоит у барной стойки. Наверное, о нём стоило припомнить ещё в начале разговора, но он настолько тих, что его Глеб замечает обычно в самую последнюю очередь. Он мало что знал о бармене, который являлся одновременно и владельцем этого клуба, но был точно уверен в его преданности, как друга.
Глеб не знает, как так вышло, что этот человек стал ему, быть может, дороже матери, но его отвращение к людям и ненависть к ним не поубавились.
Стрижка у него, к слову, как и всегда, блистает. Его лысым лобёжником можно, если вдруг свечи закончатся, осветить всё помещение; наверное, для этого он так и ходит.
Под ногами тёрся всё тот же задрипанный коврик, которому в обед сто лет; раз оботри об него ноги, и ты, считай, великий художник — ходи себе, рисуй ботиночком. Только тётка та, которая уборщица, летать потом мигом научит, даже швабру свою одолжит. Глеб уже прошёл это и даже успел испытать на себе весь её гнев ажно три раза подряд; с первого усвоить не вышло.
Местечко в целом неплохое, уютное; все свои, как говорится. Жаль только, Олежа не пришёл сегодня. Хотя, припозднится поди, всегда так делал.
— О, Глеб, — весело заголосил лысый. — Слышь, а ты чё на себя нацепил? — усмехнулся он, потянувшись к нему рукой через всю барную стойку, и, грубо ткнув толстым крепким пальцем в плечо, указывая на новую куртку, потрепал по голове.
Броско оглянув в ответ внешний вид Степана, Глеб поморщил нос.
— Чё ещё за дрянь? — Юноша не сводил глаз с розового фартучка с тонкими такими же розовыми лямочками, перекинутых через оба плеча мужика.
— А, это, — грустно улыбнулся он, бережно поправив лямку. — Это мне старшая дочка сшила.
— Может попросишь похоронить тебя в нём? — ругался Глеб, корча недовольную морду. — Он же розовый, — напомнил он, в попытке образумить бармена.
— Ты посмотри-ка! Опять наследил тут мне, — заворчала женщина средних лет, слегка шлёпнув парня веником по правой ноге, не собираясь прекращать на этом своё недовольство.
— О, Голубушка, уже здесь? — Степан прервал их ещё не начавшийся диалог.
— Эх ты, дед! Работай! — махнув рукой, осуждающе покачала головой тётка и, облокотившись о метлу всем своим весом, совсем позабыла о несчастном Глебе.
Предвещая долгую и нудную беседу «ни о чём» что называется, юноша поторопился за столик к Некиту. Расположившись поудобнее и раскинув все свои вещи по стульям, Глеб достал свою праотцовскую раскладушку.
Предполагалось, что до окончания дня, как и обычно, посетителей не будет. Те кто сюда ходил ежедневно — не посетитель, а будто соучастник какой-то секты или общины евреев. День не появился — значит вряд ли снова объявится. Мало кто высовывался за пределы своих обителей, боясь гнева стражей порядка. Вечно они какие-то мрачные по городу разгуливали.
Поднимаясь со стула, Глеб направился к бару, не отрывая взгляда от экрана мобильника. Стукнувшись носком кроссовка об стенку стойки, юноша всё также не поднимая глаз, бросил:
— Воды мне, седой.
Бармен полез по полкам, при этом на всякий пощупав свой лысый затылок, не находя там абсолютно ничего подозрительного, ну или просто — ничего.
Через пару минут Степан протянул юноше наполненную рюмку.
На время оторвавшись от телефона, лишь для того, чтобы взять из рук бармена воду, он броско окинул взглядом Степана, уже готовый утолить жажду.
— Тебя попросили налить воды, — внезапно и безразлично встрял незнакомый никому мужчина, сидевший от них неподалёку. Он был настолько тих, что о его присутствии знала, поди, одна только тётка Нина; мимо её зрячего глаза ни один бич, как она выражается, не прошмыгнёт незамеченным.
Вид у него был богатый, грозный, и совершенно непонятно, что такая непростая штука, здесь собственно забыла, на этих этаж вавилонской, мать его, башни.
Юноша, прислушавшись к незнакомцу, принюхался к содержимому рюмки и выдохнул, чуть не расплескав водку, когда возмущённо вскинул руку.
— Степан, ты непроходимый идиот!
— А, — раскрыл рот бармен, с выражением, будто извилина в мозгу шелохнулась. — Так ты и простой водой питаешься?
— Ага, питаюсь, — заключил Глеб, закатив глаза и скорчив недовольную гримасу, не представляя человека умнее этого старпёра.
Просидев в клубе ещё около двух часов в компании Некита, Егора и его супруги, а вскоре и прибывшего Олега, Глеб вспомнил, что ему уже пара по неотложным делам.
Помахав ручкой подружкам и наскоро выскочив из заведения, он быстрым шагом направился к временем потёртому пешеходу, в сторону своего дома; накидывая по дороге ветровку, он вынул из кармана мобильник, небрежно тыкая тонкими длинными пальцами по кнопкам.
Наконец, набрав нужный ему номер, он свернул за угол новостройки, скрыв лицо за капюшоном. Когда он проходил мимо пустующих детских площадок и карабкался через груды обломков и развалин, на Глеба навеяло тоской.
Он вспомнил, как когда-то давно, одним тёплым летним днём, он и его отец гуляли именно на этой площадке. Ничего с тех пор здесь и не изменилось: всё те же горки; маленькая песочница, ограждённая камушками; качели, на которых он, будучи ещё мальчишкой, по хорошему так раскатывался, за что потом выслушивал упрёки матери.
Что было дальше, парень помнил смутно, но точно знал, что именно тогда его жизнь потеряла всякий смысл. От детства не осталось больше ничего, лишь иногда в памяти мелькали грустные улыбки мамы, когда она отчаянно пыталась подбадривать сына.
Flashback
Маленький белобрысый мальчишка, спрыгнув с качели, побежал догонять заговорившихся, уходящих с площадки родителей. На бегу цепляя пальчиками вымазанную чем-то чёрным решётку, ограждающую двор, он просил подождать его. Но из-за того, что это прозвучало недостаточно громко, мальчика не услышали.
Обиженно остановившись у маранной ограды, он, цепляясь за неё, пытался отдышаться. Устал он не сильно, скорее просто был оскорблён невниманием родителей к самому себе; поэтому, остановился он, чтобы посмотреть, заметят ли они пропажу или же нет.
Те остановились у одного из подъездов и стали что-то весело обсуждать; наблюдавший за этим мальчик затаил дыхание, заметив недалёко от них подозрительных людей, облачённых в чёрное.
Те направлялись в сторону мамы и папы, от чего ребёнок сорвался с места, спотыкаясь о мусор под ногами.
Нагнав родителей, он вцепился в широкий рукав матери и враждебно зыркнул на незнакомцев, одним только видом заставлявших насторожиться.
— Голубин Геннадий? — грозным бесчувственным голосом поинтересовался один из них и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Вас желает видеть сам Романов Павел Геннадьевич — мэр этого города. Просим вас пройти с нами.
***
Отдаляющиеся спины, прикрытые чёрными плащами, развевающимися на ветру, и обеспокоенная мать, с неописуемой мукой на лице. endFlashback С тех пор отца он больше не видел. Ни весточки, ничего, как будто его никогда и не было в его с матерью жизнях. Он и сейчас отсылал им чистые, не тронутые пером конверты с достаточной суммой денег, и Глеб, даже спустя столько времени, продолжает замечать нестерпимую тоску в лице матери, когда она вновь и вновь вскрывает конверты, в жалких надеждах отыскать в них письмо, и всё чаще застаёт её за написанием трепетных строк благодарности, которые вряд ли кто-либо прочёл бы. Прикрыв глаза и злобно закусив губу, Глеб споткнулся об местами подпаленную икону, и пнув её в сторону, всё же попытался успокоиться и подавить в себе обиду и злость. Пока задумался, сам и не заметил, как прошёл уже улицу, а по ту сторону трубки звучал приятный женский голос, сообщающий о недоступности абонента в данное время. — Глебушка! — вдруг раздался звонкий, женский голос где-то недалеко. Обернувшись на зов, парень стал вертеться вокруг, пытаясь понять откуда и с какой стороны его зовут. Юноша поймал взглядом не шибко высокую женщину, махавшую ему с крыльца серого здания. — Извини, долго ждёшь? — поинтересовался парень, когда та подошла ближе, и взял у неё из рук небольшой пакет. — Да нет, — отмахнулась женщина, мило улыбнувшись и натянув шарф на нос. — Дорогой, мне сейчас забежать кое-куда нужно, поэтому, ты иди, а я вечером вернусь, — продолжила она всё тем же приятным голосом и, вернув себе отобранный пакет, не прекращала добро улыбаться. — Опять к этому придурку? — парень запустил руки в широкие карманы куртки, недовольно посмотрев на женщину. — Хватит за ним гнаться, — рыча, выплюнул он вместе со словом «достала». Мать лишь грустно опустила взгляд в землю, нервно теребя в руках ручку пакета, в котором наверняка уместились все бумаги и неполные сведения о муже. Глеба изрядно бесило это рвение вернуть отца в семью, он не хотел принимать его обратно. Предатель, да и только. Кинул их на произвол судьбы, высылает свои жалкие бумажки, а сам живёт себе припеваючи, не зная забот, на коротком поводке у правительства. А мать, закрыв на всё глаза, уже сколько лет таскается по всему городу, собирая информацию об этом подлеце. Вот только для чего это всё? И толку-то от этого? Гена всегда был падок на деньги; наверное, рано или поздно это должно было случиться. И раз он так легко продался, ни разу на них не обернувшись и ни о чём не сожалея, то вряд ли сам загорится желанием воротиться. — Ну иди, — фыркнул юноша, сохраняя безразличие в голосе. — Сдалась ты ему вообще. С этими словами он, развернувшись спиной к женщине, ушёл в противоположное направление, оставив мать одну посреди пустующих черномазых улиц.***
Переступив порог квартиры, Глеб будто снова вернулся к не покидавшей его уже много лет депрессии. Но в то же время по телу прошла легкая волна облегчения от осознания того, что он всё ещё есть, он ходит, видит и дышит. Люди, добираясь до дома, просто пропадали средь бела дня. Доски объявлений всегда пустели по вине ненадобности. Розыск пропавших? Да ни вовек. Тебя отменили, удалили, уничтожили, неважно как ты это назовёшь, но тебя не вспомнят даже те, с кем ты по жизни был бок о бок. Пусть ты жив, но сам факт твоего существования отрицать будешь даже ты сам. Справедливость? Врятли такому дикому месту, как ГОРгород, знакомо слово «справедливость». Тебя просто арестуют, похитят, не имеет значения, в руках власти ты — игрушечный солдатик, одна из копий, которая рано или поздно сломается, а тебе на замену придёт точно такой же, ничем не лучше и не хуже. И кто, ты думаешь, помянет тебя? Парнем овладел панический страх и на мгновение он поддался истерике, судорожно щёлкая дверной защелкой, и дрожащими руками опираясь о стену, он начал постепенно оседать на пол. В попытке успокоить в себе приступы тревоги, Глеб поскуливая себе под нос, начал шёпотом перечислять людей, которым, вероятно, он нужен, но кто даст гарантию? Случайно задев рукою стоящую на полу пепельницу, Глеб с отвращением запульнул её в другой угол коридора. Отец раньше часто курил именно в прихожей; сидя на холодном полу, облокотившись о рядом стоящую тумбу, он пускал клубы дыма, а его временем попорченная металлическая пепельница всегда находилось рядом с тумбой. После ухода отца, его мать не захотела переезжать, да и вообще менять что-либо здесь, и поэтому, уже кое-как державшийся обувной шкафчик ещё не был выброшен; письма и милые вырезки из газет, которые когда-то родители вместе навесили на входную дверь, съёжились и местами пожелтели, а концы их загнулись; тамбур, как и всегда, был начисто вымыт, так раньше мать ждала возвращения отца с работы, даже когда-то изрисованные им обои переклеивать отказалась. Всё строго стояло на своих местах, и порой Глеб даже боялся что-то здесь передвинуть. Самое обидное было то, что он не мог обставить комнату под свои вкусы, сделать перестановку, чтобы уже точно знать, что всё теперь не будет как раньше. Чтобы не скучать, не хотеть обратно. Поставив чайник и распахнув форточку в кухне, юноша снова потянулся за сигаретой в карманы джинс. Вот только вместо неё, обнаружил лишь её жалкую пародию, подаренную ему сегодняшним утром. Он бы и её пожевал, не будь она уже кем-то жеванной. Шмыгнув носом, юноша обиженно прицокнул языком, опёршись лбом о холодное оконное стекло. Поразмышляв над недавним разговором с матерью, разглядывая гнетущие улицы, и не выявив оттуда ничего дельного, он сцепил резинку с запястья, закалывая ею волосы и отстраняясь от окна как раз тогда, когда вскипел чайник. — Вот же безмозглая, — в слух рассуждал Глеб, заполняя кофейную кружку кипятком, при этом сдувая с лица выбившуюся из хвоста прядь волос. Он никак не разделял с ней интереса вернуть отца, Глеб считал это эгоизмом в первую очередь по отношению к самому себе. Да и для себя он решил, что родительница не проявляет к нему должного внимания, а значит и он не будет поддерживать её решения. Отыскав последний чайный пакетик в, казалось бы, ещё совсем новой упаковке, парень тут же опустил его в кружку с кипятком. — Тоже мне, героиня. — Не прекращая бубнить себе под нос, Глеб отпил глоток чая, не добавляя сахара. — Кому ты блять нужна. — Дрянь, — поперхнулся Глеб, решив, что с сахаром всё-таки лучше. Допивая остатки чая в полных тишине и безмолвии, он украл из корзинки одну печеньку и, гневно обругав мать, пошаркал тапочками в свою комнату. Телек так и остался включенным после ухода парня и всё также нудил о политике. Кто сейчас вообще смотрит новости? — Конечно никто. И, наверняка, не только потому, что в некоторых районах вовсе нет электричества или есть, но нет телика. Лично Глеб смотрел это лишь ради собственного удовольствия, как губка впитывая эту ложь; ему было с кого брать пример и у кого учиться притворству, преднамеренности и бесчестности. — «Снова одно и то же мотают», — с этими мыслями Глеб, поубавив громкость, присел в кресло напротив экрана, но судя по его туманному взгляду, направленному куда-то мимо, ему было совершенно не до новостных передач. — Прекрасные люди. Прекрасный мир, — несерьёзно пробормотал юноша, попытавшись представить в своей голове беззаботную утопию, которая так часто описывается в каких-то книжках каких-то авторов, и, глядя в тёмный пустой коридор позади ящика, он впал в глубокие раздумья. Так прошёл час, и ещё один, и ещё такой же. Вскоре ему наскучило без дела отсиживать задницу дома, представляя, как его отец наверняка занимается тем же, что и он сейчас, получая от этого удовольствие, и главное — деньги; не желая ему подражать и быть хоть в чём-то с ним схожим, парень решает куда-нибудь отправиться.***
Раскидавшись на диване и роняя зевки, Глеб отпивал из принесённого официанткой бокала напиток цвета глубокого красного. Быть может вино? Он не спрашивал, что это, поскольку не проявлял к этому ни малейшего интереса, или может спросил однажды и забыл тут же. Официантка же и вовсе простая молоденькая девушка, которую он так обозвал исходя лишь из того, что она по первой же его просьбе тащится к бару, при этом не содрав с него ни копейки. На стеклянном низком столике, среди наполовину опустошённых бутылок, теснились парочка недопитых бокалов с полупрозрачными тёмными жидкостями, пачка сигарет и несколько денежных купюр, количество которых за весь вечер ни разу не убавилось. Глеб чуть-ли не ежедневно за собственной надобностью таскал из мамкиного кошелька высылаемую отцом немалую сумму денег, при этом не чувствуя за собой вины. Он ссылался на некую безрассудность своей матери и её неопытность в деньгах, не задумываясь пропивая их на очередных ночных тусовках, проводимых в различных подпольных клубах города. Клубные треки, что когда-то так бешено колошматили по ушам, сейчас ощущались лишь фоном, когда в горле приятно жгло, а мимо медленно протекал изрядно подвыпивший народ, соприкасаясь разгорячёнными танцполом телами; большинство из них молодёжь постарше, они не отказывали себе в паре рюмок текилы и, слегка подостывши, вновь выходили на танцпол. На стенах, чётко в такт, отливала светомузыка, изображая какие-то свои цветовые образы и полностью угасая на слабые доли, от чего в глаза каждый миг била вспышка света; от этого слегка кружилась голова, и одурманенный разум, казалось, прекращал бороться со спиртным, отпуская мысли. Его окружало множество пьяных и приятных на вид дам, привлекавших к себе внимания соблазнительными танцами и броскими, цепкими манящими взглядами. Глебу нравилась вся развратность и неправильность этого места; здесь он мог не забивать голову утомляющими мыслями, трахая за углом очередную суку, не пиздить ей про семью и деток, а тупо брать. Ведь в этой порочной комнате не нужны твои деньги, и не нужны понты, здесь от тебя ждут лишь хорошего траха. Здесь, и только здесь, Глеб ощущал себя правильно, так, как он хотел. Двигая бокал, юноша выудил со стола сигарету и, зажав её в зубах, полез по карманам накинутой на него ветровки. — Идём, — брезгливо зыркнув, буркнул Глеб, зажигая сигарету и направляясь в сторону коридора, ведущего в приватные комнаты. Он знал, чего от него добивается эта услужливая особа, лишь до последнего тянул время, думая, что может быть сейчас, вот-вот сейчас, что-то могло измениться.***
Проснувшись от сильной головной боли, и сонливо оглядев всё вокруг, юноша отметил, что раскинут он в общем-то не по своей привычной, вечно живущей хаусом кровати, а в комнате, где преобладал страстный красный. Правое плечо затекло под чьей-то тяжестью, а грудь обжигало горячим дыханием и мягкими случайными касаниями чьих-то губ. Проявляя всё своё отвращение и пренебрежение к развалившейся на нём девушке, Глеб резко дёрнул плечом, приподнявшись на локтях. Тем самым он, освободившись от веса её головы и избавившись от противно щекочущих каштановых волос, пробудил шатенку ото сна. Солнечный свет напористо пробивался в окна, освещая комнату, а за дверьми негромко звучал какой-то панк и звонкий, режущий слух смех нетрезвых девушек. Парень вдруг вспомнил о матери, которая должно быть взволнована не объявившимся к ночи сыном. Но он и не думал торопиться; не его это, однако, проблемы и не ему об этом париться. Сползая с постели в поисках джинс, Глеб подбирает с пола свою футболку и босой ногой подпинывает кроссовки ближе к кровати. Найденный во внутренних карманах ветровки мобильник, выдаёт Глебу тридцать два пропущенных вызова, тридцать одного из которых от матери, а оставшееся одно — не введено в список его контактов. Забросив мобилу обратно, парень собрался и уже стоял в дверях, думая, что перезвонит на неизвестный номер позже. И он даже ни разу не вспомнил о звонке обеспокоенной о нём женщины, больше заинтересовавшись другим абонентом. Отпирая тяжёлую дверь, он чувствует, как вибрирует телефон, тут же смолкая. Увидев в зале клуба кучку сквасившихся ребят, Глеб, спокойно пройдя к главному входу, молча покидает заведение, вынимая раскладушку из кармана ветровки. Серая строка сверху оповещает о сообщении от неопознанного абонента. Тихо прицокнув себе под нос, юноша клацает по нему, и как только глаза пробегаются по первым строчкам, его лицо искажается ненавистью. — «Уважаемый Голубин Глеб Геннадьевич, просьба предстать перед властями утром на двадцать первое число сентября месяца. Стража уже оповещена о вашем скорейшем прибытии, и вы с лёгкостью проникнете внутрь. Хочу видеть вас как можно скорее. Просьба меня не испытывать.Романов Павел Геннадьевич».
Сообщение отправлено в ночь на то же число, что назначена встреча, а дошло оно только сейчас, и судя по тому, что уже далеко за полдень, он теперь вряд ли успеет туда. — «Ну, не пришёл, и ладно», — безразлично вздохнув, подумал Глеб, спрятав мобильник обратно и совершенно забив на это сообщение.
