2.
20 февраля 2018 г., 21:28
Преодолев уже большею часть ещё неполностью обваленных этажей, у Глеба понемногу начинала кружиться голова, и устали ноги, сбивалось дыхание. Парень не обладал особо шибкой выносливостью, а потому, каждый поход вверх по этажам давался ему во все тяжкие; он даже не знал пытки безжалостнее.
Поднявшись на межлестничный промежуток восьмого этажа, Глеб умышленно рухнул на пол, зависнув на пару минут в телефоне.
По вине рваного дыхания и подступившей усталости, он не видел на экране чёткого изображения, отвлекаясь на своё состояние. Пару раз яростно стукнув по кнопкам наугад, выдыхая тяжёлый стон, Глеб открыл чат с Олегом, но, не вытерпев нагрузок, передумал, грубо захлопнув раскладушку.
Отсидев на холодном бетоне ещё около минуты, рассматривая изуродованные подростковыми мыслями стены, парень нашёл в себе силы подняться и пройти оставшиеся два этажа.
Предпочитая перилам прохладные стены подъезда, Глеб, облокотившись о них, таки добрался до злосчастной десятки.
После противной минутной трели звонка, дверь в квартиру со скрипом открылась, а на пороге появился невыспавшийся Ваня. На его ногах были багровые пушистые тапки, а с плеч свисала широкая, слегка прикрывающая боксёры футболка. Мятые, взъерошенные волосы кусками ложились на брови, местами оголяя лоб.
Без слов пропустив Глеба внутрь, он, потянув за шнурок лампочки и включив свет в коридоре, захлопнул за другом тяжёлую дверь.
Квартира Рудбоя была просторной, но за порядком в ней явно никто не следил. На полу были раскиданы вещи: старое трико, неделями немытая посуда, наизнанку вывернутая толстовка с потёртым на ней рисунком, дырявые и пустые пакеты. На дверной ручке его кухни висел широкий зимний пуховик, часто бывавший затем на полу; кухонный стол всегда был завален различным хламом: газеты, бумаги, различные рисунки, пустые упаковки из-под кента и иногда спиртное.
На обоях его комнаты были понавешены и пестрели всячески непохожие друг на друга плакаты с молодёжными исполнителями, временами на тех же стенах были и причудливые записки на инородном для Глеба языке.
— Сегодня приезжает один мой знакомый, так что, — Ваня расставил руки по бокам, потянув спину, — сегодня не вариант. — Парень выжидающе уставился на друга.
— Да нет, — отмахнулся Глеб, — я не за тем.
Скинув куртку на стул, он в пару шагов преодолел свалку под его ногами, являвшейся главным препятствием свободного передвижения здесь. Настигнув Ваню, Глеб, слегка приподнявшись на носочках, дыхнул тому прямо в лицо, отчего тот сощурился.
— Фу блядь, от тебя несёт, — проворковал Ваня, слегка толкнув парня в плечо. — Опять квасил всю ночь.
Глеб коротко хохотнул и широко улыбнулся, старательно сдерживаясь от смеха. Ваня умел когда нужно пристыдить; хоть он и пил, но пил в разы меньше Глеба, отчего был для него мамкой-наставницей хотя-бы в силу своего возраста.
— Заночую? — ухмыльнулся блондин, облокотившись плечом о стену.
— Заночуй, — на выдохе произнёс Ваня, махнув на него рукой и уйдя в другой конец квартиры.
Глеб коротал свой день за уборкой дивана. Кто, как ни он, приготовит ему спальное место.
— «Чёртов Свинтус!», — наткнувшись на заплесневелый лимон, прошипел парень. Оглянув комнату в поисках предмета-помощника в такой непростой ситуации, но не найдя и обречённо вздохнув, Глеб двумя пальцами подцепил фруктовый труп, но всё-таки задел плесень, тихо шикнув себе под нос.
Спустя некоторое время Глеб всё же освободил диван от ненужного хлама, свалив на него свою измученную тушку.
Напротив него стоял плазменный телевизор, где беспрестанно крутили новости. В этот раз на Чёрной Площадке собралась непроходимая толпа людей.
— Снова вешать будут, — недовольно и тихо буркнул Глеб, с презрением посмотрев на показавшихся на экране самодовольных и предвкушающих хорошее зрелище граждан.
— Не смотри эту хрень, — цыкнул Ваня, вырвав из рук парня пульт и переключив на музыкальный канал.
Голубин облокотился о спинку дивана, съехав немного вперёд, и, бесстрастно уставившись в телевизор, раздражённо выдохнул.
В этот же момент раздалась довольно продолжительная трель. Ваня, не успев подсесть к Глебу, подорвался с места к двери.
— Сиди здесь, — кинул он напоследок, хлопнув дверью комнаты.
Меньше чем через минуту, парень мог расслышать чужой басистый мужской голос, доносившийся с коридора. Было слышно, как они прошли на кухню и начали греметь чашками, обмениваясь при этом не слишком громкими фразами. О чём конкретно они говорили, парень разобрать не мог, но старательно вслушивался.
Поднявшись с дивана, он, стараясь не спотыкаться о свалку под ногами, чтобы не создавать лишнего шума, прошёл к двери, прислонившись к ней ухом.
— Дай мне ещё неделю, я верну долг, — свободно тараторил Ваня.
— Вань, ты мне уже шесть таких недель покоя не даёшь, — выдохнув, спокойно проговорил незнакомец за стенкой, после чего повисло безмолвие.
— Мирон, я… — вдруг тише начал Рудбой.
— Да забей, — поспешил перебить его мужчина. — Только не тяни с этим долго.
Слегка приоткрыв дверь, Глеб высунулся наружу, осторожно зашагав в сторону кухни, но всё-таки задел попавшуюся под ноги непонятную тяжёлую железку.
Противный звук был таким громким, отчего шансов, что его могло быть не слышно с кухни, почти не было.
Рванув обратно в комнату и случайно хлопнув дверью, Глеб в панике затаил дыхание, причитая себе под нос о своей неразумности.
После того как послышались приближающиеся тяжёлые шаги, парень запаниковал. Натянув на себя капюшон донельзя свободной толстовки, парусом на нём висевшей, парень свалился на кресло у двери, подогнув под себя ноги и уже представив рвущего и метающего Рудбоя, просившего сидеть тихо.
Ручка двери повернулась резко, противно визгнув. На пороге комнаты появился высокий, приятный на вид мужчина со строгим и прямым взглядом, а воздух вокруг начал заполняться слегка сладковатым мужским парфюмом.
— Мирон, это Глеб, мой друг, — с раздражением в голосе, разъяснил ситуацию Ваня, с упрёком глянув на блондина. — Глеб, это Мирон, я рассказывал тебе о нём.
Парень ещё раз поднял голову, выглядывая из-под капюшона, чтобы ещё раз и получше разглядеть лицо этого мужчины; почему-то ему казалось, что они где-то уже встречались: это могло случиться совершенно случайно, Глеб мог отметить это лицо и этот взгляд в мимо протекающей толпе прохожих, в аптеке, супермаркете, где угодно, пусть лишь на мгновение, но именно эти черты лица Глеб бы не за что не пропустил.
Сейчас Мирон казался ему чем-то правильным и светлым, он как будто бы выделялся из всей этой серой массы, у него были невероятные глаза.
Глеб нервно вздрогнул, когда тот протянул ему крепкую мужскую руку, но приветствие принял, зацепившись своей худой ладошкой за его ладонь. Руки у Мирона были смуглее, чем Глеба. Местами на костяшках замечались корочки от припекшейся крови, но первое, что бросилось парню в глаза, это сильно выпирающие вены. Его руки были необыкновенно красивыми и этим привлекли внимание Глеба, отчего тот не сразу понял, что засмотрелся, и их рукопожатие слегка затянулось.
Парень тут же, шикнув, отдернул руку, чувствуя на себе непоколебимый взгляд этого типа, и, буркнув под нос нечто похожее на извинения, снова скрылся под капюшоном своей толстовки, уставившись в противоположную сторону.
— Ладно, Вань, — все также монотонно начал Мирон, — работа ждёт. — Последние слова звучали особенно холодно, что заставило Глеба нервно сглотнуть и спрятать подбородок за воротником чёрной толстовки.
Рудбой в ответ тяжело вздохнул, но затем неуверенно: — Заходи почаще.
Мирон коротко кивнул и прошёл в коридор, а за ним и Ваня.
Обулся он молча и точно так же молча ушёл, на прощание лишь попросив быть осторожнее.
Всё остальное время Рудбой был неразговорчивым и очень раздражительным, из-за чего Глебу оставалось лишь думать, чем себя занять.
— Вань, я есть хочу, — захныкал парень, пытаясь обратить на себя внимание заботливой мамочки.
— Поройся в холодильнике, со вчерашнего вечера должно было что-то остаться, — даже не посмотрев в сторону Глеба, ответил ему Рудбой.
— Ну Ва-аань, — потихоньку закипал блондин. — Не буду я сидеть весь вечер на твоих огрызках, сделай уже хоть что-то по-человечески.
На такое заявление Рудбой лишь пожал плечами, так и не оторвав взгляда от книги, в которую он тупо лупил зени на протяжении получаса.
— Ну ты и чайник, Вань, — протянул Глеб, закатив глаза и обиженно пнув подлокотник кресла, сложив руки на груди.
Больше они не разговаривали, каждый занимался своим делом.
Глеб уже около часа крутился на кухне, пытаясь сделать хотя-бы элементарный салат.
Неумело нарезав огурцы, парень взялся за помидоры, обречено вздыхая после каждого нарезанного овоща.
— Ты чем занят, порежешься, — внезапный голос раздался позади Глеба; от неожиданности нож соскользнул по тонким бледным пальцам, оставив за собой кровавую дорожку.
— Ай! — тихо вскрикнул парень, прижав раненый палец к губам.
— Кто так режет! — возмутился Ваня, протянув пластырь, который взял с соседней столовой тумбы.
— Ты бы ещё из холодильника выполз, недо, мать тебя, палач! — голодного и раздражённого Глеба распирало от переполняющего его гнева.
— Сам бы нарезал, раз такой умный, — забрав из рук Вани пластырь, Глеб все ещё не собирался успокаиваться.
Молча отобрав у Глеба хлебный нож, Рудбой тяжело вздохнул.
— Так и будешь молчать весь день? — вскинув бровь, поинтересовался парень, наблюдая за расслабленной спиной Вани.
Не дождавшись ответа, он шикнул и ушёл с кухни, смирившись с тем, что он хотя-бы поест сегодня.
Спать на диване было нереально, он был жёстким и попахивал явно чем-то несвежим. Мобильник под подушкой болел сообщениями от матери, не давая парню покоя. Он знал, что она переживает, в конце концов его нет дома уже вторые сутки, но винил он в этом только её. Во всей своей жизни он винил лишь её одну.
Глеб любил мать и всегда старался быть нужным, но не хотел, чтобы нужной была она.
Всё-таки выхватив из-под подушки раздражающую раскладушку лишь для того, чтобы на ночь оставить её в режиме «Не беспокоить», парень заметив окно с сообщениями, открыл одно и в спешке пробежался глазами по строчкам простого текста:
«Ты нашёл место для ночлега? У тебя всё хорошо?»
Пролистав чуть выше, Глеб заметил лишь сообщения с содержанием вроде, где он и почему не отвечает на звонки, а ещё до криков бесящие «Я переживаю».
Хмыкнув себе под нос, парень забросил мобильник на прежнее место, оставив мать без ответа, и с выдохом уткнулся носом в подушку, жалобно проскулив в неё. Временами его мучила совесть за то, что, быть может, он делает что-то неправильно, не так, как должно быть. Но он быстро отбрасывал эти мысли как можно дальше, упорно продолжая игнорировать истинного себя.
— Чего такой тухлый сегодня? — Ваня уселся на пол, спиной облокотившись на диван так, чтобы их лица были как можно ближе. В руках он держал кружку ещё пока горячего какао, отчего комната начала постепенно заполняться его ароматом, и Глеб облизнулся, сам того не осознавая.
—…Ты ведь не любишь какао, — помолчав, смущённо пробурчал Глеб в подушку, отчего звук получился довольно забавным.
— Я принёс его тебе, — заботливо улыбнулся Рудбой, и продолжая держать в руках кружку с напитком, опрокинул голову назад, взглянув в глаза резко подскочившего от такого заявления Глеба. — Я подумал, что это хоть как-то тебе поможет; вид у тебя отстой.
Глеб что-то промычал себе под нос, после чего выдал неуверённое «спасибо».
Рудбой перехватил одной рукой ладонь Глеба до того, как он поправил упавшую на лицо прядь волос, и, неласково прощупав его руку, злобно выдохнул: «Да ты ж замёрз, чёрт возьми!». Протянув тому обжигающий напиток, Ваня открыто уставился на друга.
— Тебя что-то беспокоит? Может поделишься? — В ответ блондин лишь помотал головой в сторону, ясно давая понять, что он и сам в состоянии справиться со своими проблемами.
Приняв с рук Вани ещё не успевшее остыть какао, Глеб твёрдо выдал, слегка гордо задирая носик и отводя взгляд: «Всё лучше, чем тебе кажется!».
Это звучало так, будто у Глеба действительно всё хорошо, предавало некоторой уверенности и самому Рудбою, навремя приглушая в нём «материнский инстинкт».
Наблюдая за тем, как блондин греет ледяные руки о нагретую кипятком кружку, Ваня, проверив время и убедившись, что оно уже позднее, всё-таки спросил:
— Ты всё ещё голоден?
Урчание желудка и сдержанное покусывание губы говорили сами за себя вопреки всем его «нет» и усердным мотаниям головой.
— Салат стоит на столе на кухне, — спокойно проговорил Рудбой, но не заметив во взгляде друга энтузиазма, тихо добавил: — Он с курицей.
Глеб воодушевился мгновенно, просяще уставившись на Ваню, но в этот же миг, будто одумавшись, он прикрыл глаза и, нахмурив брови, отрицательно покачал головой.
— После шести не ешь, да? — насмешливо проворковал он.
Блондин некоторое время потупил взгляд, но затем тут же стыдливого опустил глаза, скомкав край домашней футболки.
— Вовсе нет!
— Ох уж эти ваши диеты, — продолжал Ваня, подперев рукой щёку и наиграно закатив глаза.
— В жопу свои диеты засунь! Я даже не знаю, что это!
— Докажи, — промурлыкал Рудбой, взглядом указывая на кухню.
Со вздохом и агрессией поднявшись с нагретого места на диване, Глеб выпрыгнул в коридор со словами:
— Один я жрать не буду!
Принуждённый Ваня тоже поднялся с пола и, направившись за другом, ещё раз глянул на стрелки часов, которые указывали уже на без двадцати два.
***
Так как тратить время на поиски ключей парень явно не хотел, он, как и всегда, не жалея сил, пнул дверь и, как затем оказалось, пришиб её ко внутренней стене. Глеб не рассчитывал, что она окажется незапертой, в подъезде эхом раздался звучный хлопок. На цыпочках проскользнув внутрь, Глеб легонько и почти беззвучно прикрыл за собой дверь, виновато прикусывая припухшую губу, и лишь потом заметил чужие голоса, доносившиеся с кухни. Осторожно зашагав по направлению, откуда доносились монотонные речи и тихие всхлипы, парень по пути обнаружил припрятанный под старой обувной тумбой пистолет. Подобрав его, он сразу просёк, что матери он точно ни в коем веке не сдался, а отцу теперь уж и вовсе, тогда выходит, что дело в людях, которые пришли сюда, которых Глеб не знает и видеть явно не захочет, но что-то подсказывает ему, что он обязательно запомнит их. Припрятав оружие за пояс джинс, Глеб подошёл к приоткрытой двери в кухню, по ту сторону которой стояла какая-то трёхметровая чурка в тёмном смокинге и простого телосложения невозмутимый солдатишка, а на фоне всей этой картины особенно выделялась его беззвучно рыдающая в ладони мать. От этого стало немного не по себе, но пока парень не знал, что здесь происходит. Незамеченным он, конечно, не остался, да и не собирался впрочем.***
Сидя на одном из сидений боевого вертолёта с повязанными за спиной руками, Глеб молча наблюдал за тощим солдатом, готовившимся взобраться на транспорт через окна его с матерью квартиры. За спиной солдата стояла та самая женщина, которую он чуть-ли не променял на выпивку и громкие комнаты в свете неонов. Цепляясь за рукав формы военнослужащего нездоровыми худыми руками, она умоляла военнослужащего о чём-то, теребя его руку и никак не подпуская к вертолёту. Отведя взгляд в противоположную от окна сторону, Глеб, прикрыв глаза, слышал раздавшиеся позади него мерзостный вскрик и глухие удары военных сапог. Он не обернулся даже тогда, когда услышал с уст женщины своё имя, прозвучавшее слишком жалко, слишком отвратно. Её потрёпанные грубыми мужскими руками русые волосы раздували сильные порывы ветра, создаваемые вертящимися по кругу лопастями, вперемешку с уличным горьким дымом. Наконец, солдат, ухватившись за бока дверцы, ловко запрыгнул, тесно усевшись к Глебу; вертолёт стал осторожно отдаляться от окон жилого дома, после чего резко устремился вперёд, скрывшись в плотных туманах вдалеке. На протяжении всего времени, Глеб не предпринимал ни малейших попыток вытянуть из этих людей хоть что-то, не имея абсолютно никакого представления даже о том, конкретно кто они. Существовало несколько министерств ГОРсовета, которые включали в себя ещё несколько подгрупп. И сказать, что тем самым образовывается паутина или какое-то подобие сети — язык не повернется; каждое министерство обладало собственными законами, нормами, даже вводилась своя религия, от того люди были вынуждены угождать каждому по-своему. Подчинение министерствам и входящим в него советам было обязательным, но в то же время все они имели множество разногласий и требовали внимания только к одной из сторон, что вызывало переполох в обществе. Оказавшись достаточно высоко над землёй и взволнованно рассматривая мощные угольные этажи города, Глеб восхищался его величием; мелкие мурашки мерзко пробежали вдоль позвоночника, принуждая парня выпрямиться и вздрогнуть. ГОРгород внушал ужас, но в то же время почтение и трепет, в нём было что-то такое, что заставляло в немом восторге замирать, не смея шелохнуться.***
Помимо вытянутых к небу многоэтажек, которые словно вот-вот грозились рассыпаться над их головами подобно карточному домику, здесь господствовал зеркальный дворец, вокруг которого был сооружён внушающих размеров ров, и возвышались сторожевые башни. Куда не глянь, везде громоздились колонны, которые врядли и вчетвером обхватишь. Само построение состояло из около десятка уровней, каждый из которых включал в себя этажей пять, не меньше. Где-то в районе пятого и седьмого уровней министерство «Правосудие» оглашали вердикты о смертных казнях, это была самая омрачающая деталь дворца, и самая «вкусная» по мнению многих богачей и приближённых. И лишь на пару этажей ниже расположилась темница, а там же и главная лабораторная этого города. Подобная близость этих мест совершенно неслучайна, но пока не будем вдаваться в подробности… Внезапно раздался противный режущий свист, судя по всему, доносившийся с тех самых неестественно длинных колонн; улицы в ту же минуту оживились, началась суета. Постепенно начал накрапывать дождик, напористо стуча по сутулым плечам Глеба. Где-то вдалеке стали слышны раскаты грома, после чего начался ливень. Абсолютно нейтральные, словно кукольные лица людей, проживающих свой обыденный день, скрылись в тени чёрных монотонных зонтов. Пока они шли в неизвестном Глебу направлении, вся его одежда обмокла, а влажные светлые пряди мерзко прилипли к лицу и шее, неприятно щекоча кожу. Не спасал даже излюбленный капюшон, а лишь давил мертвым грузом на голову, будучи насквозь пропитанным водой. — Я в чем-то провинился? — неуверенно, но парень все же решился. Солдат сильнее прогнулся в спине и пробубнил что-то недоброе себе под нос, выражая тем самым все своё нежелание и неприветливость к вопросам. Тогда Глеб мельком бросил взгляд на двухметровую гору, от тяжелой ноги которой, казалось, сотрясается не только блондин, и увидев в его лице абсолютную непричастность, тихо цыкнул, отведя взгляд на свои измаранные кроссовки.
