Во славу арене

      Намджун стоял в железных оковах рядом с товарищами и покорно ожидал своей участи. А она была не из радужных. Неудобные доспехи натирали кожу, а конечности затекли. Откуда-то сверху доносился оглушительный рёв возбуждённой толпы. Смерть. Она радовала этих животных в человечьем обличье, и Намджун ненавидел их с каждой секундой всё сильнее. Другие рабы, прибежавшие из ниоткуда, начали поспешно снимать кандалы. Мимо пронесли труп, из глубоких ран которого всё ещё сочилась свежая кровь, оставляя за ним след на грязном полу. В воздухе повис удушливый запах страха. Он исходил от всех находящихся тут бойцов, проникая в лёгкие вместе с кислородом и сковывая всё существо парней, что так скоро встретятся с судьбой.       Железные ворота поднимаются, и трое освобождённых выбегают на арену. Публика ликует, опьянённая вкусом недавно пролившейся крови, она жаждет ещё. Намджун, всё ещё скованный одной цепью с Джином, своим единственным другом со времён школы гладиаторов, подходит к толстым прутьям, сквозь которые может наблюдать за поединком. Противником ушедших становится один человек, заслуживший жуткую славу в поединках. Мощный торс блестит на солнце, не прикрытый доспехом. В огромных руках он держит красный прямоугольный щит с изображением льва и меч, выкованный, казалось, в пламени самого Ада. — Ты был там уже раньше? — спрашивает тихо Сокджин, опираясь на решетку. — Держись подальше от острых предметов, и всё будет хорошо, — Намджун ласково треплет каштановые волосы и улыбается успокаивающе, — Я смогу защитить тебя.       Трибуны взревели, а Джин, вздрогнув, болезненно поморщился, когда души сразу двух новичков попрощались с телами. Последний оставшийся в живых был юрким и ловким, хоть и казался хрупким. Он быстро двигался, уворачиваясь от смертоносных выпадов, и наносил удары один за другим. Кровь текла из ран обоих бойцов, но вместе с ней утекала уверенность носителя льва на щите — его тело исполосовано так, что кажется, будто оно всё слилось в единую рану. Новичок значительно уступал своему сопернику в размерах, однако его маневренность уравнивала шансы. Удар — и мелкого буквально отбрасывает щитом и впечатывает в песок арены. Шлем отлетает к стене, и паренёк с вытравленными в белый цвет волосами загнанно озирается по сторонам. Его узкие глаза моментально находят утраченное оружие, и вот, несмотря на жуткую боль во всем теле, светлый уже прыгает, уворачиваясь от лезвия, к своему спасению. Одурманенный вкусом победы, противник нагоняет свою жертву. Внезапно он замирает. Кислород вылетел из его лёгких коротким звуком. Алой струйкой кровь побежала изо рта охотника, и затуманенный болью взгляд опустился вниз. Слащаво улыбаясь, светлый пронзил почти насквозь громилу, резко выдернул меч и отсёк ему левую ногу. Щитоносец потерял равновесие и упал к ногам победителя, который тут же стянул с него шлем, украшенный красными перьями, и приподнял за волосы. Синие глаза уже заплыли предсмертной пеленой, а разум его, казалось, находился далеко отсюда. — Смерть! Смерть! Смерть! — безумствовала толпа, но светлый терпеливо ожидал решение устраителя, как и подобает гладиатору.       Где-то наверху со своего места поднялся мужчина, оглядел толпу, призывая к тишине, а затем резко опустил большой палец вниз. Парень на арене сладко улыбнулся, словно ребёнок, которому подарили щенка, а затем всё с той же улыбкой одним точным ударом пронзил сталью сердце поверженного гладиатора. Толпа ликовала, встречая нового любимца. Кто-то из них, вероятно, заметил это проявление жестокости — ту мимолётную улыбку, что коснулась губ победителя. Некоторые назвали светлого дьяволом, пришедшим из самого ада. — Шуга чертовски хорош. Даю голову на отсечение, что скоро его имя будет у всех на устах, — радуется не пойми чему Намджун, пока с его рук снимают оковы, предвещая скорую свободу.       Нам получил боевой топор и круглый щит, его хоть и скудный, но всё же увесистый доспех защищал руки и спину, но оставлял живот уязвимым. Джину же досталось копьё и несколько дротиков, а лёгкая броня, которую и бронёй сложно назвать, существовала лишь для вида. Решётка поднимается, и парни выбегают на торжество смерти, надевая одинаковые шлемы на голову. Поджилки трясутся, когда они взглядом упираются в несчётное количество людей, пришедших увидеть их смерть. Толпа встречает их, как пару секунд назад принимала соперника. Высокий парень в звериных шкурах и железе, покрытый шрамами прошлых битв, с безумным оскалом на лице провожает Джина и Джуна, затем поднимает руки к зрителям, и голос его, похожий скорее на рык зверя, гулом разносится над трибунами. Краем глаза Намджун замечает мелкую дрожь своего друга и берет того за руку, напоминая, что Джин вышел на бой не один. Наверное, друг ощутил эту поддержку и сжал ладонь Джуна сильнее. Обе стороны в молчаливом вопросе поднимают глаза на распорядителя, и когда тот еле заметно кивает, сходятся в смертельном поединке.

***

      Лекарь ловко зашивал глубокую рану на плече брюнета, периодически бросая взгляд на остальных своих пациентов. Были тут и люди, что после кровавого зрелища с ними в главной роли доживали свои последние часы с болью, которую не способно облегчить даже самое сильное обезболивающее, и сердце каждый раз рвалось на части, когда очередной болезненный стон срывался с губ полуживых гладиаторов. Однако физическая боль была далеко не единственной проблемой, стоящей перед юным лекарем. Многие просто ломались психологически, отказывались от пищи и воды, кричали ночами от кошмаров. И если с ранами всё было относительно понятно, то как бороться с сознанием гладиаторов, юный лекарь не знал. Многие из них пришли на арену из числа свободных граждан. Чимину всегда было интересно, почему же из несметного числа возможных способов заработать и прославиться люди выбирали именно этот.       Деньги. Они полностью определяют жизнь. Каждый старается заработать как можно больше. И если гладиаторские бои — это бизнес, а гладиаторы в нём — товар, то ланисты — те самые люди, которые зарабатывают здесь.       Чимин глубоко в душе презирал работорговцев гораздо больше, чем презирали в обществе рабов. Ланисты скупали невольных, словно скот, обучали их искусству владения меча и в конце каждого месяца, когда устраивались игрища, продавали их биться на арене. Если боец выживал, его выставляли на аукцион, и чем больше он понравился публике, тем выше за него давали цену.       Одним из самых успешных ланист в империи считался Джей-Хоуп. Об этом парне мало что известно и далеко не всем. Его настоящего имени никто не знал, а если и были такие, то предпочитали не распространяться, ибо человеку, для которого убийства стали чем-то совсем обыденным, ничего не стоит оборвать еще одну никчемную жизнь. Лица Хоупа тоже никто не видел — широкая чёрная маска скрывала его практически полностью. И если мир не имеет понятия, кто такой Джей-Хоуп и откуда он взялся, можно ли вообще считать, что это правда, а не чья-то выдумка.       Вот такой парадокс. С одной стороны, невероятно известный, с другой, бесплотный призрак, не имеющий отношения к жизни, Джей-Хоуп был сплошной загадкой, головоломкой, которую не разгадать даже самым великим умам империи.       Когда наконец с крайним пациентом было закончено, юный лекарь смог удалиться в свою маленькую каморку, где он проводил большую часть свободного времени. Смятое одеяло небрежно спадало на пол, и парень направился к стоящей в углу кровати. Парень опустился в холодную постель и стал прокручивать в голове события минувшего дня, незаметно погружаясь в сон.       Чимин, сделав несколько пометок в документах, поднялся и вышел в освещённый факелами коридор, направляясь в одно из самых нелюбимых мест, которые ему приходится посещать за всю его недолгую жизнь. Быстрые шаги гулким эхо ударялись о каменную кладку, возвращаясь к источнику и снова отправляясь в путешествие по узкому коридору. Сердце парня билось в такт шагам, ускоряясь с каждым пройденным метром. Расстояние до ненавистного кабинета становилось всё меньше и меньше, пока наконец не превратилось в длину вытянутой руки. Чимин прижал к себе бумаги, выдохнул напоследок, чтобы успокоиться, и постучал по дереву. С другой стороны послышался голос, приглашающий войти, что, собственно, Пак и сделал.       Залитая светом закатного солнца, комната встретила лекаря новой порцией дрожи, ведь хозяина его глаза не обнаружили. Впрочем, последний не заставил себя долго ждать, появившись откуда-то сзади и, обвив руками тело хрупкого паренька, повис на нём, как коала. — Ну-с, чем порадуешь меня, лапа? — промурлыкал он над самым ухом Чи, опаляя нежную кожу на шее горячим дыханием.       Пак с недовольным шипением вырывается из цепких объятий и отскакивает под громкий смех парня на пару метров от источника потенциальной опасности. Джей-Хоуп смотрел весьма дружелюбно своими карими глазами, и по движению широкой маски на лице брюнета Чимин сообразил, что тот улыбался. О Джей-Хоупе было известно мало и далеко не всем, но каждый ланиста в империи дрожал при одном лишь упоминании его имени, которое негласно было разрешено произносить вслух только избранным. Почему Хоуп не расстается со своей маской ни на минуту — тоже не известно. Когда Чимин только-только появился в стенах этой арены, его невероятно тянуло к таинственному парню в чёрной маске, и он собирал любую информацию о нём, пока однажды не увидел, как тот расправляется с болтунами, посмевшими выдавать его тайны. Пак стал избегать Хоупа, привыкшего уже к вниманию со стороны юного ученика магистра. Вероятно, парень догадался, чем вызвана эта перемена, и с тех пор они поменялись ролями. Теперь жертвой был Чимин. Возможно, он был ею с самого начала, сам не замечая, как сам бежит в логово хищника. — Трое гладиаторов практически не пострадали, у них лишь неглубокие раны и синяки, — начал отчитываться Чимин, раскладывая бумаги на столе. Внутри всё разрывалось на части от желания сбежать, — У одного переломы и кровь не останавливается, сомневаюсь, что он доживёт до утра, — паренёк вздрогнул, когда Хоуп вновь обнял его со спины. Слова напрочь отказывались вылезать из глотки, как бы Пак не старался выдавить из себя хоть звук. — А остальные? — прижимаясь плотнее, шепчет Джей-Хоуп. Чёрная маска коснулась щеки, и табун мурашек пронесся по всему телу рыжего. — Через пару недель будут в норме, — Чимин краснел, подавляя в себе желание сбежать, которое становилось всё отчётливее. — Ой, какой ты милашка, когда смущаешься, — Хоуп потискал Чи за щёку, а потом выпустил из своего плена паренька, который сразу же выскочил из комнаты. — Эй, ну почему ты вечно убегаешь от меня? — вопрос остался без ответа, растворяясь в звуке удаляющихся шагов.       Он, такой опасный, грозящий разорвать на куски, словно дикий лев, при любом неосторожном шаге в его присутствии. Он, собственноручно наносящий удары плетью провинившимся рабам. Он, заставляющий людей биться насмерть ради забавы. Он, так по-детски заливающийся смехом. Он, обнимающий Чимина и умиляющийся его смущению. Казалось, в этом человеке живёт две личности: не знающий жалости работорговец и маленький добродушный ребёнок. И эта противоречивость привлекала Чимина, как огонь привлекает мотылька.       Лекарь бежал по узким коридорам, проклиная Хоупа с его вечными замашками и себя, что позволяет так играть с собой. Сердце предательски ныло, отсчитывая бешеный ритм. Щёки не переставали гореть алым пламенем, и дыханием сбилось.       Лёгкий сон был прерван стуком. На секунду в сознании вновь всплыл образ красноволосого парня. Сердце до сих пор загнанно стучало при одном лишь упоминании носителя маски. Паника охватила хрупкое тело Чимина. Джей-Хоуп? Если да, то что делать? Куда бежать? Дверь открылась, и в комнату заглянула светлая голова с узкими тёмными глазами, колко глядящими прямо на рыжего. — У меня рана на спине снова кровоточит. Посмотри. — грубый голос с той стороны позволяет Чимину облегчённо выдохнуть. Не Хоуп. — Садись на кушетку, сейчас перевяжу. — рыжеволосый направился к своим припасами, выискивая бинты и целебные мази.       Блондин сел, куда ему было указано, и покорно ожидал лекаря, который появился через несколько секунд со всем необходимым в руках. Пак встал над своим пациентом и аккуратно начал разматывать пропитанный кровью бинт. Свежая рана, совсем недавно зашитая Чимином, истекала кровью. Видимо, блондин неудачно дёрнул рукой, и из повреждения потекла жидкость. — Потерпи, сейчас будет немножко больно, — ласково проворковал Чи и нанёс новый слой мази. Но слово «немножко» — явное враньё, которым обычно успокаивают маленьких детей. Больно было чертовски. Спина загорелась огнём, словно не целебную субстанцию нанесли на швы, а раскалённое железо.       На время воцарилось молчание. Блондин с интересом осматривался вокруг, шипя от неприятных ощущений, если движение получалось не очень аккуратным, и летал где-то далеко в своих мыслях. Чимин же просто отсчитывал в уме время, когда можно будет приступить к следующей части работы. Его глаза изучали парня вдоль и поперёк, вероятно, из привычки. На левом предплечье он заметил татуировку. «Шуга», — разобрал лекарь надписи. — Значит, тебя зовут Шуга? — поинтересовался рыжий, приближаясь к блондину со свежими бинтами. — Это не моё настоящее имя, — отмахнулся тот, садясь так, чтобы врачу было удобнее бинтовать, — Так меня назвал прошлый хозяин, когда я к нему только попал. — Давно ты в рабстве? — Почти год. — И как стал рабом? — пытается втянуть Шугу в разговор Чимин. — Это совершенно не важно. — Почему? — Потому что все люди рабы. Только одни открыто прислуживают, а другие лишь делают вид, что свободны.       И диалог умирает. Чимин решает, что лучше оставить этого парня в покое, и молча заканчивает своё дело. — Готово, можешь идти, — лекарь собирает медикаменты и уже почти скрывается за дверью.       Гладиатор на секунду замешкался и ещё раз посмотрел на лекаря. Детское лицо, маленький рост, лохматая рыжая макушка. Его руки с короткими пухлыми пальцами недавно стирали кровь с тела блондина, размешивали целебную мазь и наносили её на рану, зашитую ими же. Чимин не принёс Шуге боли, кроме той, что шла на пользу. И да, чёрт возьми, блондину совестно, что не совсем тактично заткнул пацана (по-другому назвать Чимина у Шуги язык не поворачивается), хотя тактичностью он никогда не отличался. — Юнги. — слышно позади. Рыжий непонимающе оборачивается и смотрит на Шугу, уголки губ которого едва заметно дрогнули. — Меня зовут Юнги.