Backbeat the word was on the street
That the fire in your heart is out
Молли не верит в сказки, где в конце принц обязательно спасает принцессу от дракона и усаживает рядом с собой на лошадь, чтобы увезти за тридевять земель и жить там долго и счастливо. В реальности ты просто-напросто не встретишь прекрасного юношу со светлыми кудрями и стальным клинком, блестящем в солнечном свете, и дракон наверняка не сожжет твою деревню (или откуда ты там), а потом покорно поддастся благородному победителю, чтобы ты обомлела от любви и признания. Ну уж нет, такого не происходит.
У принца густые темные кудри, которые теребит нещадный ветер, пронзительные светлые глаза, заставляющие твое бедное сердечно вздрагивать и прижиматься к самым ребрам в попытке, видимо, выскочить наружу, и глубокий баритон, мягкий, обволакивающий, но так часто делающий слишком (почти невыносимо) больно. У принца даже имя совсем не королевское — Шерлок Холмс.
Ужасным драконом же может стать что угодно. Тот же предполагаемый взрыв в квартире, о котором Молли
ни-че-го, конечно же, не знала. Или, что более обоснованно,
чувства, спрятанные глубоко-глубоко, но охраняемые так неосторожно.
Этот дракон как ужасная раковая опухоль в ее бедном маленьком теле: растет и развивается не по дням, а по часам, поглощает ее с виртуозностью самой неизлечимой болезни, впитываясь в кровь (заменяя ее), приливая к неизменно бьющемуся сердцу. Оно, спрятанное в клетке из ребер, будто самоубийца — при виде
не прекрасного принца безбожно мечтает об одном и том же: вырваться наружу и расплескаться лужицей у
его ног. Даже если неаккуратно раздавит, какая разница, ведь заметил же, хоть и поздно.
Молли кажется, уже который год она стоит на обочине темной дороги с протянутыми ладонями, держа бьющееся в конвульсиях сердце, а по запястьям вниз текут реки крови. Мимо неизменно проезжает Шерлок, но на нее бросает лишь быстрые взгляды, не замечая
главного. Как он там говорил: смотрит, но не наблюдает? Похоже на правду.
Внезапно на столе вибрирует телефон, и конец представляется вполне очевидный. Кто-то мог бы сказать: ну где же ваша фантазия? Молли со своим прагматичным подходом ответит: здесь и так всего хватает.
Его низкий голос в динамике ее телефона обманывает ее лишь единожды. Как бы глупо это ни было, во второй раз она зачем-то верит. Ведь она всегда видела его насквозь. Ведь она всегда
была в счет. Ведь только она, Молли, знает,
какой он на самом деле. И тогда она отвечает.
Это просто и болезненно одновременно. Как сорвать чертов пластырь с незажившей раны: резкая, отупляющая сознание боль, а затем — только тишина. Он отключается, а дракон делает свое дело: выжигает сотни и сотни миль зеленых лугов в ее внутреннем мире, оставляя лишь пепел. Ну что же, кому-то в жизни достается и это.
Дорога, у обочины которой она стоит, освещена единственным фонарем, где лампочка давно перегорела (впрочем, как и она сама). Кровь на запястьях понемногу начинает запекаться, потому что сбившееся со счету в попытках самоубийства сердце наконец останавливается — наверное, просто жутко устало. По чертовой дороге никто не едет — полнейшее одиночество — и Молли остается стоять так, с протянутыми ладонями, минуту как погибшая, но так и не разучившаяся дышать.
Кипяток в чашке давно остыл, и она бы наверняка заметила это, если бы не была так увлечена
ничем. Сидя на полу, прислонившись спиной к дверце кухонной тумбы, она пустым взглядом смотрит на то, что осталось — ненужные предметы в ненужной жизни, не иначе. Внутри разливается вселенская пустота. Наверное, своего апогея в чувствах Хупер достигла очень давно, ведь как еще объяснить, что теперь ей до одури все равно? Если земля прямо сейчас разойдется у нее под ногами, станет ли она сопротивляться? Ха, конечно нет. Да и на кой-черт оно ей надо? Падать вниз проще, чем пытаться подняться наверх. Уж это Молли Хупер запомнила сполна.
Время переходит с бесконечных секунд на долго тянущиеся часы. Она понемногу осознает, что сидя здесь, посреди кухни, исправить ничего не удастся. Ну, а что, по сути, она может исправить? Топтаться на дурацких осколках своего разбитого сердца не имеет смысла — о них даже ноги не порежешь — там лишь мелкое крошево, почти пыль.
У Молли дрожат пальцы, но она все же встает и идет в сторону ванной. Включает холодную воду в умывальнике, набирает пригоршню и умывает лицо. Смотрит в зеркало и видит не себя, нет, другую, уставшую и жутко ко всему безразличную женщину. Впрочем, это и не удивительно — она все еще не плакала с его
тех самых слов по телефону. Зачем?
Ей хочется поскорее закрыть глаза, как будто завтра утром она проснется в другом мире, где все –начиная от начала и до конца — сказки — не вымысел. Где принцы спасают принцесс из башен и побеждают драконов (в любом порядке), где есть дурацкое «долго и счастливо» в конце.
Но Молли пора бы признать: она
не принцесса, поэтому и
не принц попался соответствующий. Только вот дракон перестарался — уничтожил
все до того, как главный герой ее пьесы узнал о своей роли.
Как жаль.
Ей жутко хочется спать: глаза режет от света, хотя в гостиной горит только торшер. Поэтому Молли стягивает свитер через голову, бросает на ближайший стул брюки и тянется к халату, запахивая полы и подвязывая их пояском. Смежает веки и трет их пальцами (вот бы красные всполохи недавнего пламени лишили ее зрения точно так же, как лишили
чувств).
Но трещит дверной звонок, и она открывает глаза. Бросает взгляд на часы — почти половина третьего. Идет к двери медленно, будто боится
догадаться, кто это может быть. Застывает в паре шагов и не может (не хочет) смотреть в глазок. Ей
уже все известно, зачем в этом убеждаться?
— Я знаю, что ты там.
Голос у
не принца глубокий, бархатный, как и всегда. Он проносится по ее пепелищу далеким эхом, заставляя безмолвную тишину отчаяния вздрогнуть, будто раздувая последние (тлеющие) угольки у нее под ногами.
— Открой, — в тоне будто
просьба, мольба? Молли не знает. Зажимает рот рукой в попытке задушить на корню предательские всхлипы, когда понимает — не сдержится, не сможет не… впустить, открыть, дать шанс.
Пальцы сами собой тянутся к замку, щеколда поднимается, и на пороге появляется он. Распахнутое пальто внизу грязное, волосы в беспорядке, на руках ссадины и царапины. Его лицо бледное и изнуренное, какое-то
постаревшее разом, что ли. Взгляд светлых глаз, устремленный на нее, предельно отчаянный, почти безнадежный.
Молли сильнее стискивает в маленьких кулачках рукава халата и спрашивает как-то отстраненно:
— Зачем?
По губам Шерлока плывет усталая (умоляющая) улыбка:
— Ты не брала трубку.
—
Ты не звонил.
Она помнит семнадцать пропущенных от Джона и два сообщения с лаконичным «с тобой все в порядке?». Она, по сути, имеет полное право на
это не отвечать.
— Почему не открыл своим ключом? — голос глухой какой-то, вымученный.
— Хотел, чтобы ты решила сама: впускать или нет.
— Ну, теперь можешь идти.
Шерлок делает шаг вперед, переступает порог и оказывается от нее в паре дюймов, не больше. Дыхание предательски бьется о гортань, останавливаясь, и чертов прах под его ботинком
начинает дымиться. Он, кажется, не думает о том, что ступил на пепелище. В воздухе здесь все еще медленно оседают частички ее сожженного сердца.
Дверь за ним закрывается (может, сама собой), и у Молли возникает сильное дежавю, как тогда, в Бартсе, пару лет назад. Хочется поскорее покинуть это место, отступить в тень, назад, подальше от него, но что-то внутри не позволяет, держит рядом крепко-крепко. И глупые ребра чуть вздрагивают будто в надежде, что вот сейчас — всего мгновение — и внутрь опять поместят сердце, живое, бьющееся, настоящее.
Его.
Опустошенный мозг сдает свои линии, отступая и отпуская. Хочет, видимо, проверить, насколько ее без него хватит. С легкой издевкой шепчет, видимо, куда-то в темноту ее сознания: «Столько лет жила, руководствуясь исключительно сердцем. Посмотрим, как будешь собирать его из пепла под своими ногами».
И все бы ничего (Молли умеет проигрывать), но его глаза пробиваются куда-то
слишком глубоко, будто в самое нутро (хотя он всегда ведь был там, зачем таить), и, кажется, пытаются отыскать в ней что-то далеко запрятанное (попросту давно сожженное). Шерлок говорит голосом на октаву ниже обычного, не отрывая взгляда от ее лица:
— Могу я остаться?
Молли бы решиться, пустив по губам быструю усмешку, и оттолкнуть его так же, как он отталкивал ее столько лет. Молли бы размахнуться, предварительно сжав кулак, и ударить со всей оставшейся силы, не боясь порезать руку о тонкие скулы. Молли бы сделать
хоть что-то, спасая свое лицо от повторного унижения, но она лишь слабо кивает, наклоняя голову, и шепчет тихо-тихо, одними губами:
— Всегда.
***
Темнота окутывает с головой, желая, кажется, проглотить. И она готова бы поддаться, закрыв глаза раз и навсегда — так просто, почти без боли — но в ванной шумит вода и из-под закрытой двери пробивается на пол тонкая полоска желтого света.
Молли не может.
Молли, наверное, даже после смерти не в силах будет этого сделать. Просто потому что
он здесь.
Шерлок заходит в комнату пару минут спустя. На нем только брюки, и с мокрых волос ручейками струится вода, стекая по шее вниз. У него заметно дрожат пальцы, когда он пытается утереть мокрый лоб полотенцем, и что-то внутри Молли обрывается — просто и быстро — когда она перехватывает его взгляд.
Садится в кровати, свешивая ноги на пол, но не касаясь мягкого ковра. Тянется к нему, забирая из рук полотенце, и взглядом просит сесть. Шерлок опускается рядом с ней, наклоняет голову. Вид у него как у побитого пса, только что кровь не идет. У Молли пальцы теплые, она касается мягко, осторожно, кончиком махровой ткани стирая капли с бледной кожи. В каждом ее движении, каждом прикосновении столько отчаянной заботы — искренней открытости — что внутри от ее взгляда сжигаются его мосты и задыхаются от переизбытка эмоций чертовы демоны, столько лет державшие в плену его еле живое, из последних сил бьющееся сердце.
У Шерлока глаза человека, заглянувшего в ад. У Молли только и осталось, что надежда
его (не себя) спасти.
А затем он забирает из ее рук полотенце, откладывая его на тумбочку; а затем перехватывает ее ладонь, сжимая в своей; а затем опускается на подушки и тянет ее за собой, зарываясь носом в пахнущие жимолостью и мятой темные волосы. У Молли по перепонкам бьет стук его сбивающегося сердца, когда он притягивает ее
ближе, вдыхает
глубже.
Они оба больны этой болезнью, только Молли — человек давно смирившийся, почти безнадежный, а Шерлок, видимо, еще пытался бороться какое-то время назад, но теперь (почти что) начинает осознавать.
Молли ему, конечно, верит.
На пепелище потихоньку тухнут последние угольки.
***
Молли не спит, скорее плавает в глубоких водах, затягивающих, словно в трясину. Ей снится черное-черное небо над головой и тихий-тихий шепот, где-то близко, голосом родным, таким
нужным. Она тянется за ним безусловно, на уровне инстинкта, и слышит сквозь сон мягкое:
— Я скоро вернусь, спи, Молли.
Чьи-то пальцы легко касаются ее волос, и она может почувствовать теплое дыхание на коже, когда губы дотрагиваются до ее виска. Молли проваливается в новое сновидение быстрее, чем успевает осознать, что все это вовсе не сон.
