Счастливые начала

Генри бросает фразу, и ничем не примечательный домашний вечер перестает быть таковым. — Что? — переспрашивает она на всякий случай. В конце концов, время идет, она не молодеет, и слух мог подвести… — Эмма приезжает! — громко повторяет Генри и широко улыбается. — Я хотел сказать тебе после ужина, но не утерпел. Это здорово, что она снова будет в Сторибруке, да? Секунду Реджина завидует его радостной уверенности. Ну же, она обязана вспомнить, как дышать. Через пару мгновений ей действительно удается сделать вдох. — Эмма возвращается в город? Вместе с мужем? — уточняет, наконец, Реджина, нарочито непринужденно протягивая руку за стаканом сока.  — Не, она поживет здесь несколько месяцев, пока Клайв будет читать лекции в Европе. Это я ее уговорил. Глупо оставаться в Ороно одной, когда вся ее семья здесь, правда? И потом, теперь Эмма в безопасности в Сторибруке, ведь последнее проклятие не действует уже год, верно? Лицо мальчишки светится гордостью, и Реджина не может не кивнуть в ответ. Она видела мужа Эммы только на фотографиях, однако знает, что он профессор клинической психологии с серьезной репутацией в научном мире; приглашение с лекциями в Европу не выглядит странным, а почему Эмма решила не сопровождать мужа — это не ее дело. — Ты выглядишь счастливым, Генри, — все же замечает она. — Но ведь вы двое и так то и дело видитесь. Это первый уик-энд, который ты проводишь со мной, месяца за два, пожалуй. Так? — Ну мам! Это совсем другое, — расширив от непонимания глаза, говорит подросток. — В Ороно мы постоянно с Клайвом и его сыном, а если дедушка с бабушкой приезжают, то еще с ними и Нилом. А сейчас Марк останется со своей матерью, и Эмма будет одна! И здесь! Мы вспомним старые времена, сходим в закусочную и в порт, сфотографируемся все вместе возле башни с часами, ведь на старой фотографии я ниже вас обеих, помнишь? Реджина еле заметно вздыхает, и наблюдательный мальчишка делает контрольный выстрел: — И, может, вы наконец-то наладите отношения. — У нас нормальные отношения с Эммой, — автоматически возражает Реджина. — Мы не ругались и не спорили много лет. Может, мы не такие близкие подруги, как ты бы хотел, сын, но… — Мам, я рад, что вы не ругаетесь, — перебивает ее Генри. — Правда, очень рад. Но вы не ругаетесь лишь потому, что совсем не общаетесь. Вы не видитесь и даже никогда не созваниваетесь. А ведь вы обе мои мамы! И к тому же вы были друзьями, я помню. Вы то и дело перезванивались, и смеялись, и мы часто все вместе ужинали. А теперь вы разговариваете только через меня, да еще пару раз в год обмениваетесь электронными письмами. Взгляд Генри настойчив и проницателен одновременно, и Реджина запоздало понимает, что тема взаимоотношения матерей, хотя они давно ее не обсуждали, все еще сильно волнует его. Скрывая очередной вздох, Реджина медленно произносит: — Сынок, так бывает. И нередко. Люди дружат, но потом они переезжают, у них появляются новые друзья, или они создают свою семью. Так случилось и у нас: Эмма уехала, мы обе вышли замуж, и теперь у каждой своя жизнь. Но хоть мы и не такие близкие друзья теперь, у нас с Эммой хорошие отношения, действительно хорошие, Генри, — стараясь звучать как можно убедительнее, заканчивает она. — Ладно, мам. По его глазам Реджина видит, что сын ей поверил, и мысленно поздравляет себя с тем, что прошлогодние онлайн-курсы ораторского искусства не оказались напрасно потраченным временем. — Значит, ты рада? — осторожно продолжает Генри.  — Что Эмма приезжает? Конечно, — Реджина ласково улыбается сыну. — Круто! — заключает он. В подступающих сумерках мадам мэр долго сидит на бэк-ярде и цедит янтарную жидкость с двумя кубиками льда: домашний лимонад, а не виски, потому что слишком жарко, к тому же нельзя позволить лишним калориям перечеркнуть достигнутое на тренировках. Но отсутствие алкоголя не помогает. Картинки воспоминаний, запертые в дальний ящик памяти, снова кружат перед глазами. Холодный ноябрьский вечер. Снег пополам с дождем, промокшая обувь. Счастливым колоколом стучащее сердце. Сцепленные руки. Смех. Сырые, ко лбу липнущие пряди волос. Отставив стакан, Реджина качает головой и тихо произносит: «Три года. Три долбаных года, Эмма».