Моему Джекилу нет нужды прятаться

Уэйд

Похоже, жизнь — это лишь подготовка к аду. Стивен Кинг. «Дорожные работы».

Ronnie James Dio — Straight Through The Heart

      Очередная тоскливая ночь в номере очередного мотеля — образ жизни такой, что нельзя засиживаться подолгу. И всё бы ничего, если по всей стране — как в старые добрые времена, когда на флаге было ещё пятьдесят звёзд, а в обиходе были монеты с портретами Линкольна, — на байке, под рёв мотора и Лемми . Но в реальности — в пределах Спрингдейла, и это нихера не круто. Иногда хотелось рвануть с братом, как Билли и Уайатту , и провались оно всё пропадом, но Уэйд знал, что это будет отнюдь не начало, и не нужны родине свободные люди.       Он сидел в прохудившемся кресле. Вентилятор, прикрученный к потолку, сдох, и вонь от «Мальборо» стояла страшная. Приторный смак щекотал ноздри, но удовольствия не приносил, и веки Уэйда слипались от усталости.       Они с Ронни снимали номер в «Гретонс-Инн» — такой же дешёвой тошниловке, как и сигарета, что Уэйд держал в руке. Деньги заканчивались — оставалось только на завалиться в ближайшую закусочную за гамбургером, — и нужно было срочно придумывать, что делать. Хотя на такие гроши они давно уже должны были уйти на покой.       К тому времени Ронни совершил два побега из реабилитационного центра и с микроскопическими зрачками приходил к своей подружке. Он сваливался на пол, когда та открывала дверь, и первое время не мог понять, чьим именем его зовут. Он полировал кокаин несколькими бутылками виски в день и забил битой бездомного за поворотом гостиницы. Ему дали семь лет, да и Уэйда чуть не упрятали за компанию.       Саванна делала горячую завивку, чтобы ещё больше походить на Сару Коннор , и носила узкие бледно-голубые джинсы. Её бюстгальтер был подбит ватой, а глаза она подкрашивала золотой «звёздной пылью» для век. Саванна почти всё время тащилась бензедрином и марихуаной, и описывала круги вокруг стимуляторов, словно в центрифуге.       Она проводила вечера с мужчинами, которые говорили жёнам, что идут в бар посидеть с ребятами, а на самом деле пытались доказать самим себе, что ещё на что-то способны в постели. Ночью же она возвращалась в свой лофт на окраине города и рыдала в подушку, ведь Ронни оставил её одну.       Саванна была влюблена в него уже четыре года, семь месяцев из которых они били посуду и не давали соседям спать по ночам, а оставшееся время ждала его возвращения. И, когда Ронни был условно освобождён, она была первой, кто бросился к нему в объятия. Саванна ёрзала у Уэстона на коленях и покупала кофе с пончиками — всё стало по-прежнему. До того момента, пока она не услышала, что надоела ему.       По всей кухне вновь принялась летать посуда. Вспоминая, чем такие истерики заканчивались раньше, девушка отсчитывала секунды до момента, когда Ронни подыграет ей, но Уэстон лишь развернулся и хлопнул дверью.       Саванна кричала. Кричала так долго и громко, что соседи снизу вызвали полицию. А потом её нашли мёртвой — перерезала вены в ванне.       На похоронах было два человека — священник и мать девушки: высокая женщина со светлыми кудрями, спрятанными под чёрной шляпкой с вуалью. Она выглядела, как мать той, которой светила Лига Плюща. Уэйд, остановившись возле ограды и наблюдая за действом, подумал тогда, что Саванна могла бы отучиться в Корнелле и сделать себе громкое имя.       Ей было двадцать три.       Брат на похороны не пришёл. Новость о том, что девушка сделала с собой, не затронула его сердца. У Ронни снова заплыли глаза от крови, и его раздирало желание пробить дыру в чьей-нибудь башке.       Он вернулся на заброшенные склады. Копы боялись соваться в тот квартал, а Уэйд после смерти отца бежал оттуда не оглядываясь. Но Ронни надеялся снова сди­рать на­вары. Мир ведь ни чуточку не изменился, и под­поль­ные бо­и по-прежнему кормили.       Отец ушёл, но обещал вернуться. Уэйду тогда было три, а Ронни, если бы пошёл в школу, то перешёл в среднюю. Ну, а так — всё было по-старому.       По жизни туго приходится, если у тебя в башке сквозная дыра от наркотиков. Ронни вот удалось завязать — не без адовых усилий и за промежуток времени, растянувшийся почти на десять лет, но хоть так. А вот мать с иглы так и не слезла. И как бы Уэйд ни пытался вспомнить её иной, у него не получалось.       Она ворвалась в его жизнь героиновым облаком выцвеченных кудрей и лишь единожды оставила красный след от помады на щеке Уэйда — когда тому исполнилось четыре. Она попыталась завязать. Мальчик подарил матери её портрет, сделанный цветными карандашами на том огрызке бумаги, который ему удалось найти. А через два дня всё стало по-старому, и не прекращалось уже никогда.       Реальность обвивала горло Уэйда жгутом. Всё вокруг клубилось грязным, едким туманом — к сигаретному дыму, выпускаемому матерью, прибавился и дым от сигарет Ронни. Брату тогда было двенадцать, и он связался с уличными драгдилерами, завоевав сомнительную славу в сомнительном обществе. Если бы у братьев Уэстонов была нормальная мама, её хватил бы сердечный приступ; Лоис же было абсолютно плевать, чем занимаются её дети.       Каждый раз она обещала, что вернётся через полчаса, но возвращалась на следующее утро. Невменяемая, на сломанных каблуках, с опухшими мешками под глазами и с выпотрошенной сумкой.       Она едва держалась на ногах. Шатаясь, всегда падала в объятия Ронни — тот уже вымахал под все шесть и два — и утыкалась носом ему в шею. Один из её дружков, Герберт, обещал, что они с парнями найдут для неё столько денег, сколько хватит содержать мальчишек в достатке целый месяц. Или — что было куда интереснее для Лоис — на покупку новых среднего пошиба наркотиков на бульваре Ройсборо. Или на презервативы — Лоис рассмотрела и этот вариант (правда, не учла, что всегда находилась в таком состоянии, что мужчинам не нужно было утруждать себя их использованием).       Найдут такую сумму, но не за просто так, конечно: Лоис было предложено первоклассно обслужить новых дружков Герберта. Та не подумала, откуда достанет деньги пьянчуга, едва сводящий концы с концами, и после была выставлена за двери, не получив и цента. Предыдущие разы ничему не научили её.       Чтобы выжить на тех улицах, на которых ему не посчастливилось родиться, Уэйду пришлось последовать за братом. Порой даже казалось, что его жизнь будет мрачной сказкой без счастливого конца. Как у Сида и Нэнси. Ведь у Спрингдейла судьба Титаника: утащит на дно, а ты до последнего не заметишь.       Уэйд не знал, кто его отец. И Ронни не знал. Да и Лоис — Уэйд так считал — сомневалась. Когда ему исполнилось семь, он начал задавать этот вопрос всем — даже старухе из полуразвалившегося дома на другом конце улицы. От кого-то он услышал о Дирке Холлоуэе, морском пехотинце, заезжавшем в Спрингдейл, и зацепился за это имя.       Он спросил у матери, не знала ли она этого человека. Лоис тут же побагровела от злости, оставила сыну на щеке саднящий след от ладони и хлопнула дверью. Брат потом рассказал, что помнит этого Дирка — молодой парень, совсем немного отслуживший.       Он был красивым. Мать была намного старше, и его внимание снесло ей крышу. Дирк жил у них две недели. Трахал Лоис на диване в гостиной. И ему, как и остальным её ухажёрам, было плевать, что в соседней комнате с открытыми глазами лежит её сын. А потом Дирк уехал — так же тихо, как и остальные. И не вернулся.       У Уэйда больше не было сомнений ни в чём. Никто не говорил ему, что жизнь добра. Абсолютно никто не говорил. И за каждым новым падением неизменно шло следующее, будто кто-то проклял его ещё до рождения. Каждый раз било в самое сердце.       В скором времени даже перестало трогать.       Уэйд знал, где искать брата. По возвращении с легенды Америки Ронни ночами напролёт зависал лишь в одном месте — винить его было нельзя, ведь спиртное в том квартале текло, как молоко, — и Уэйд направился туда.       Крис Ри пел о дороге в Ад, а Уэстон шёл, сунув руки в карманы протёртых серо-чёрных джинс, размышляя о кончине «Матери дорог» и отсечении настоящего Рая от оставшегося мира. Было время, когда они гнали по хайвэю под голос того парня с маниакальным неистовством во взгляде, которого все знали, как Эксл Роуз — рыжеволосая легенда со змеиной пластикой, без пластинок которой Уэйд не помнил своего детства. Это было время, когда Уэйд по-настоящему боялся, ибо Ронни тот ещё долбанутый сукин сын. И это было время, когда свобода не застревала где-то между узкой прослойкой между мозгом и лицом чёртового вождя на главном канале. Свобода была под колёсами, разрезая раскалившийся асфальт в том месте, где когда-то находилось Нью-Мексико.       А теперь «Мать дорог» умирала, поскуливая лишь тогда, когда трескался её асфальт. Шоссе, пролегающее через сердце и историю Америки до Лос-Анжелеса — Города Ангелов со всеми причитающимися, — разбиралось по кусочкам и становилось продолжением бескрайних красных пустынь Аризоны и Нью-Мексико точно так же, как разлагались в головах горожан мечты о лучшем будущем.       Говорят, всё в жизни меняется, только вот из года в год всё остаётся по-прежнему — уже тысячи лет. Лишь только последние кусочки счастья кто-то обрубает ударами топора у тебя за спиной.       Чья-то тень скользнула по стене жилого дома чуть впереди. Уэйд не обратил на это внимания, пока хрупкая фигурка не вышла на тротуар прямо перед ним. Бросив быстрый взгляд, Уэстон уже собирался пройти мимо, когда что-то внутри заставило его остановиться. Она не выглядела тащившейся от джина с бенни, и он, снова взглянув на полуживое создание, оперевшееся рукой о стену и скривившее лицо, не в состоянии, по-видимому, больше идти, приблизился к ней.       Густые брови, мутно-зелёные глаза, светлые волосы, жидкая чёлка, падающая на глаза. Невысокая — на целую голову ниже его самого. Он уже видел её. В «Шартрезе». Одна из танцовщиц. Правда, во время выступления её волосы выглядели намного гуще — коварная женская хитрость этот шиньон. Но такой она Уэйду нравилась больше.       — Эй, — тихо позвал он. Почувствовав лёгкое прикосновение, девушка вздрогнула и обернулась. Заплаканная, раскрасневшаяся, ссутулившаяся, абсолютно уничтоженная; под левым глазом уже расцвёл кровоподтёк. Красная патока, от которой вымокли полы её белого платья, стекала по икрам, рассказывая Уэйду о случившемся. Прошипев что-то об ублюдках, он спросил:       — Ты Моника, да? — в «Шартрезе» никто не обращался к девушкам по имени (да и вообще мало кто знал имя хоть одной из них): там они просто «цыпочки», «красотки», «детки». Уэйд даже не мог вспомнить, где услышал это «Моника».       Девушка мгновение смотрела на него молча — в глазах её бились слёзы и страх, — а затем что-то заставило её неуверенно кивнуть и выдать едва различимое «да» голосом ребёнка, который только что видел монстра, вылезшего из шкафа.       Она была слишком настоящей для этого города и слишком милой. Как крошечный огонёк в бездне пустых ночей. Светлая, как ангел. Серьёзно, подумал Уэйд, вокруг неё словно нимб и какое-то сияние.       — Тебя нужно отвезти в больницу, — произнёс Уэйд. — Есть номера родных или подруг?