Дневник колдуньи

- Ринка! Ну, сколько можно? Пятый раз звоню! Имей же совесть! Как всегда Лена начала разговор с тренировки своих голосовых связок. Да, для будущего учителя громкий голос – вещь просто необходимая, но мои барабанные перепонки требовали всяческого к себе уважения, поэтому я спокойно отложила телефон на подоконник, решив подождать, пока запал у громкоговорителя в лице моей лучшей подруги закончится. - Рин! Ты меня слышишь?! Опасаясь, что сейчас Ленка начнет исполнять свою гневную тираду на «бис», я быстро схватила телефон и недовольно проворчала: - Слушай, Воропаева, вот что тебе от меня надо? Может, я умереть хочу в гордом одиночестве, а тут ты со своими звонками. - Какой умереть? Зарецкая, у меня… Не представляешь! Значит, так. Мы с родителями ездили в деревню. - Свиней кормили, коров доили? Нет, я знала, что скотину Ленкина семья в деревне не держит, только вот настроения слушать восторги подруги по поводу поездки за город не было совершенно. Просто мне самой хотелось вырваться из этого унылого, залитого дождями города на волю. Туда, где река петляет между деревеньками, теряясь среди ивняка, заполонившего оба берега. А еще солнце… Там такое солнце… Чистое золото. А небо по-настоящему голубое, без серых оттенков городского смога. Я так глубоко ушла в свои фантазии, что Ленка, не выдержав моего очередного печального вздоха, означающего, что я ее совсем не слушаю, закричала на том конце провода. (Странно так, проводные телефоны свой век отжили, а выражение осталось) - Зарецкая, какие свиньи, какие коровы? Я дневник нашла старинный! Его моя пра-пра-пра…в общем, многократная прабабка вела. Мы с родителями сундуки разбирали на чердаке, я на него и наткнулась. Ты же историк, тебе должно быть интересно. - Лен, это твоя родственница, тебе самой-то не интересно? Оставь его у себя, почитай, заметочку к семейному древу добавь… - на тот момент я была готова найти любые отговорки, лишь бы не брать этот дневник. Не потому, что меня пугала перспектива провести уйму времени за дешифровкой крестьянской письменности XIX в. Нет, меня наоборот это чрезвычайно заинтриговало. Но что-то в этой истории вызывало у меня смутную тревогу. Я чувствовала странную тяжесть в груди, когда думала об этом дневнике. Такое бывало не раз, поэтому я точно знала, что влипать в определенные истории не стоит. - Ринка, что я в нем пойму? Ты у нас умная, ты разберешься. Вдруг тут какая-нибудь история любви красивая? Или настоящая историческая драма? - Воропаева, скорее мы найдем советы о том, как сажать озимые и как правильно качать люльку с орущим младенцем. Или, на худой конец, о том, как очередная Акулина увела очередного Ивана у какой-нибудь Маланьи. Подруга замолчала, видимо, обдумывая: каким бы аргументом меня добить. Спустя минуту, когда я уже обрадовалась, что с этим сборником житейской крестьянской мудрости от меня отстали, раздался Ленкин голос: - Знаешь, бабку мою, Акулину… Ты, кстати, имя-то угадала… в деревне все ведьмой звали. Она и вправду увела у подруги жениха, только не очередного Ивана, а Стефана – сына кузнеца. Поговаривали, что приворожила она его. А подруга эта с горя в лес сбежала, больше ее никто не видел. В деревнях предания столетиями живут, вот про них до сих пор и рассказывают старики деревенские. - Эх, Ленка-Ленка… - смутное чувство непоправимости того, что должно вот-вот случиться, затопило меня с головой, но, тем не менее, подруге я решительно ответила: - Приезжай сейчас вместе со своей находкой. Чай стынет. Прежде чем подруга ответила, вернее, прежде чем я передумала, телефон был беззлобно зашвырнут на диван, стоявший уголком у окна. - Ма-ам, ставь чайник! К нам Ленка идет. *** С чувством времени у подруги плохо было всегда. Поэтому мое «сейчас» она с легкостью превратила в «через час», в течение которого я успела десять раз подогреть чайник, сходить в магазин, прибраться в комнате и послушать музыку. К слову, Ленка живет всего-то через две остановки ниже по улице, что не мешает ей всегда опаздывать. Но наконец-то дверной звонок возвестил о прибытии гостьи. Я почувствовала уже привычную в этот вечер тревожную тяжесть в груди, но поплелась открывать дверь с траурной миной на лице. Вид сияющей подруги не прибавил радости, а пакет с злополучным дневником, который Ленка теребила в руках, развеял последние остатки хорошего настроения, если таковые вообще имелись. И я сама не знала, почему. - Лен, ты проходи на кухню. Чай пить будем. А сокровище твое я пока в комнату отнесу. Наверно, уже сотой моей ошибкой в тот день было взять этот, услужливо вытащенный Ленкой из пакета, дневник в руки. Как только моя ладонь легла на корешок ветхой книжечки в темном переплете, кожу пронзили сотни иголок, проникая все глубже и глубже и устремляясь с кровью по венам. Я невольно охнула и отдернула руку, не заботясь о том, что такой бесценный раритет при падении мог просто рассыпаться в силу своего возраста. Тогда меня волновали только собственные странные ощущения. Ладонь горела, словно от ледяного ожога, хотя никаких ран и отметин не было. Слова подруги звучали в моей голове глухо, будто в тумане. Сосредоточиться я не могла. - Ринка, ты сдурела что ли? Ему же больше ста лет! Какой же ты историк после этого? - Прости, Лен… Мне нехорошо как-то стало. Пойдем на кухню. Мама не стала сидеть с нами и ушла в свою комнату. Я же первым делом схватила трясущимися руками чашку горячего чая и сделала глоток, обжигая горло. Ничего. На мгновение стало легче, но потом странный озноб вернулся. - Рин, ты заболела? Я окинула подругу тяжелым взглядом. - Слушай, Воропаева, меня донимает только одна бацилла – это ты. Рассказывай уже про этот свой дневник. Вижу, что невтерпеж. Ленка заметно оживилась и положила книжечку на край стола, предусмотрительно отодвигая ее подальше от меня. Наверное, оно боялась, что я выкину очередной финт, и от ее драгоценной находки «пойдут клочки по закоулочкам». - В общем так. Мы с родителями поехали в деревню. Последний раз в этом году. Потому что скоро дороги размоет, и туда нельзя будет никак добраться. Ну, вот. Ри-и-ин, там так красиво. Природа… Парни деревенские. Один даже мне обещал в город приехать. - Лен, мы сейчас про твою бабку или твоих женихов? - Молчу-молчу… Я вас потом познакомлю обязательно, - поймав мой раздраженный взгляд, Ленка только улыбнулась. Нужно сказать, что за те годы, что мы друг друга знаем, Ленка успела изучить мой характер, поэтому не обижалась на меня, когда я была в таком настроении. Она просто потом мне по-дружески мстила. Но она была единственной моей подругой, с которой было не страшно в огонь, в воду и по медным трубам. - Так вот, Рин. Я полезла на чердак в бабушкином доме… Ты не представляешь. Там и зеркало старинное, и кружева, и письма. Там на целый музей хватит. - Как только соберусь открывать свой, я тебе позвоню, - я не хотела показывать подруге, насколько меня заинтересовало содержимое их чердака. - Обязательно позвони. Ладно. О дневнике. Он лежал в сундуке с какими-то тряпками, соломой и кучей другой рухляди. Не знаю, что меня дернуло… Я его открыла, а там имя этой самой Акулины, она у нас в роду одна такая была. И дата… То ли 1803, то ли 1808. Рин, ты его прочтешь? Я не хотела брать этот дневник. Честно, не хотела. Но чертов историк в моей голове требовал, чтобы я почитала, о чем могли писать крестьяне двести лет назад. Это было интересно – знать, как люди жили, чем интересовались. Нас разделяла бездна времени. И еще эти непонятные ощущения… Но я с детства любила все необычное. Все эти рассказы про ведьм, домовых, леших. И если Ленкина пра- в энной степени бабка была, действительно, ведьмой, дневник мог хранить в себе много тайн. - Ладно, Воропаева. Оставляй. Но до новогодних праздников не мечтай, чтобы я за него взялась. - По рукам. Сама-то вытерпишь? Я была уверена, что не смогу. Этот дневник меня притягивал и отталкивал одновременно. Но я не стала ничего говорить подруге, не разобравшись. - Пей чай, Лен...