Альбом с колдографиями

      Гермиона с самого детства не любит первое апреля.       День дурака пахнет ей подгоревшим сахаром, липкими шутками и чужим смехом, застрявшим в складках измятых мантий рыжих дуралеев. В Большом зале в этот день особенно шумно: ложки сильнее звенят о тарелки, тыквенный сок чаще проливается на скатерти, а воздух дрожит от заклинаний, которые не должны быть произнесены всерьёз.       Грейнджер поправляет ворот белой форменной блузки и думает, что день начался неправильно. Слишком громко. Слишком много людей сегодня хотят быть смешными. А Гермиона всегда ненавидела клоунов, так уж повелось. Не любила и всё тут.       Обычно виной всему были близнецы Уизли, но не в этот раз.

***

      А вот Драко Малфой любит первое апреля. Потому что в этот день можно сказать правду, облачив её в шутку. И никаких последствий.       Он лениво крутит вилку между пальцами, слыша, как Забини вполголоса предлагает идеи, но не слушает вовсе. План уже есть. План простой, аки щелчок пальцев.

Подойти. Сказать. Улыбнуться. И смотреть, как она теряет контроль.

— Грейнджер не оценит, — замечает Блейз. — Тем лучше, — отзывается Драко.       Потому что, если честно, он хочет именно этого.

***

      Первое апреля идёт под откос в полдень. Это происходит между третьей ложкой супа и четвертым смешком за слизеринским столом. Между тем, как Гермиона встаёт, чтобы уйти, и тем, как Драко решает — сейчас или никогда. Время пришло. Он идёт через весь Большой зал, разрезая шум, словно нож пирог с ревенем. Люди оборачиваются. Ученики всегда оборачиваются на него, ведь Драко Малфой — идеален. Безупречен в своей небрежной сексуальности, отчего чертовски уверен. Это его суперсила. Гермиона замечает его слишком поздно. — Малфой, если это очередная… Но он не даёт ей договорить, поднимая левую руку вверх, требуя внимания. Драко Малфой левша и это ещё одна его особенность. — Я тебя люблю. Тишина обрушивается резко, словно плохо наложенное заклинание. А потом всё идёт не по плану.

***

Смех должен был зазвучать сразу же после его нелепой фразы. Лёгкий, ядовитый, с привкусом победы. Он должен был развести руками, сказать «первое апреля», отвернуться и уйти. Но смех застревает где-то в горле. Потому что Гермиона не смеётся. И не психует, что настораживает еще сильнее. Она смотрит — прямо, слишком прямо своими карими в его серые — и в её глазах нет ни злости, ни раздражения. Только что-то опасное. Тихий омут. — Это не смешно, — едва слышно говорит она в ответ. И голос у неё, словно стекло — колкий, вот-вот ранит одного из них. — Ты издеваешься?! — крик Рона Уизли врезается в пространство, будто невербальное заклинание. В считанные секунды он оказывается между ними. — Малфой блядь, да я тебя… — кулак рыжего сжимается раньше, чем слова заканчиваются. Первый удар приходится в плечо. Второй — почти в челюсть, но Драко успевает увернуться. И вот тогда начинается хаос: столы сдвигаются, кто-то кричит, кто-то смеётся (теперь уже по-настоящему). Другие во главе с Ли Джорданом подсуетились и делают ставки. Заклинания вспыхивают в воздухе, словно бесноватые фейерверки. Тыквенный сок разливается под ногами, превращаясь в липкое болото. Гермиона чувствует, что мир вокруг сперва замер, а затем начал рябить. — Прекратите! — кричит она заготовленным тоном старосты. Но никто не слушает. Не слышит её, будто она попала в страшный сон. Рон снова замахивается, и на этот раз попадает. Драко отшатывается, губы трескаются и тонкая кожа нижней просто лопает. Он чувствует во рту металлический вкус. Кровь всегда портит шутки, думает Малфой. — Это был прикол, — жестко выплёвывает Драко в прямом и переносном смысле. Он говорит опасно, почти честно. Но что-то в голосе опять ломается, и слова звучат не так, как должны. Снова. Неубедительно и неосторожно. Слишком… неправдоподобно. Гермиона делает шаг назад. Пятится, будто он сказал что-то ещё хуже первого признания. Первое апреля заканчивается раньше, чем должно. Профессора разнимают их при помощи магии. Кто-то получает наказание (они еще встретятся на отработке). Кто-то — разбитую губу. Кто-то — вопрос, на который нельзя ответить наверняка. Гермиона уходит, не оборачиваясь. Рон всё ещё злится. Блейз — молчит, хотя из него так и рвётся фраза: «а я же тебе говорил». А Драко стоит посреди зала и думает, что план был идеальным. До тех пор, пока он не налажал.

***

Гермиона не любит первое апреля. Потому что в этот день правда надевает маску шутки — и уже невозможно отличить, где заканчивается одно и начинается другое. Вечер расползается по замку, словно закатная дымка: шепоты в коридорах, сдавленный смех, чужие версии произошедшего. Кто-то говорит, что Малфой наверняка проспорил. Кто-то — что он сошел с ума. Но многие считают, что это было слишком правдоподобно, чтобы быть шуткой. Правда, как обычно, никого не интересует. Гермиона не возвращается к ужину. Она запирается в спальне, снимает мантию, аккуратно складывает её на край кровати и долго смотрит на свои руки. В голове — не слова. Одни эмоции и разрозненные ощущения. В её голове поселился голос Малфоя — низкий, почти ровный. Это нелепое, невозможное «я тебя люблю», которое не звучало как шутка. Гермиона зажмуривается. — Это была шутка, — говорит она вслух. Комната не спорит, но отчего-то на карие глаза наворачиваются злые слёзы.

***

Драко не идёт в подземелья. Он выходит на улицу, чтобы покурить. Если его застукает Филч — отработки будет две. Новый рекорд за один день. Апрель в этом году холодный, сырой и зябкий, с привкусом талого снега и грязного дождя. Чёрное озеро неподвижно, будто его кто-то остановил заклинанием. Забини без проблем находит его там. Они давно облюбовали это место для тайных перекуров и шутливых бесед, в болото без специального заклинания за ними никто не потащится. Они придумали его сами. — Ты облажался, — констатирует Блейз спокойно. Драко усмехается. Губа неприятно натягивается от фальшивой улыбки и саднит сильнее. — Таков был план. Я просто его придерживался. — Нет, — качает головой Блейз. — План — это когда ты контролируешь, что происходит дальше. Ветер шуршит их мантиями, забирается под ворот, пробирает до мурашек. — А это… — брюнет пожимает плечами. — Это ты сказал правду и испугался. И все это заметили. Драко молчит, потому что спорить, означает признать. Спросить «кто все» очень хочется, но даже это опасно. Все его мало волнуют. На самом деле его волнует только она.

***

Ночь тёмным покровом окутывает всё вокруг. Огни Хогвартса мучительно медленно гаснут по частям: сначала коридоры, затем лестницы, потом окна. Остаются только свечи — редкие, как извинения. Гермиона выходит из башни не чтобы полюбоваться закатом. Пронзительный ветер кажется ей спасением, а не наказанием. Она идёт быстро, почти не думая, куда. Каменные ступени отдают холодом в подошвы, воздух щекочет горло. Она останавливается лишь тогда, когда уже поздно разворачиваться. Идти обратно не вариант. Малфой снова стоит у озера. Конечно же, он там. Гермиона не раз видела его в кустах с сигаретой и подсознательно надеялась, что сейчас будет также. Словно весь замок Хогвартс — это одна большая ошибка маршрута, ведущая к нему. Словно вся её жизнь — чреда выборов, которые неизбежно столкнут их лбами. Из курса в курс. Она помнила, каково это касаться его кожи. Правда, то было её кулаком о его нос. На третьем курсе жизнь казалась проще — без полутонов. Кто друг, а кто недруг — легко различимо. Малфой не оборачивается сразу. Словно знает, чувствует её спиной. Своей идеально ровной осанкой. Безупречно выглаженной мантией. Уложенной гладкой платиной волос. — Грейнджер, — не вопрос, утверждение. Они стоят слишком близко для людей, которые весь день пытались доказать, что им всё равно. — Это было жестоко, — говорит она. Голос девушки ровный. Почти спокойный. — Это была шутка, — автоматически отвечает он. И сразу же жалеет. Потому что все звучит ещё хуже, чем утром. Гермиона качает головой. — Нет, — словно факт, словно приговор. — Нет, Малфой. Шутки так не звучат. Пауза растягивается, как тесто для пиццы — липкое, упрямое. — Ты… — она запинается впервые за день, но затем продолжает, словно с усилием. — Ты не улыбался. Он смеётся. Коротко. Почти горько. — Прости, в следующий раз буду убедительнее. Она делает шаг. Затем ещё один, подступает ближе, окончательно пачкая обувь. Теперь между ними лишь мёрзлый воздух и тонкий аромат подснежников. Он не может понять, это запах её духов или апреля. — Не будет следующего раза, — говорит она с вызовом. И всё снова идёт не по плану. Потому что Драко вдруг устает: от шуток, ото всех этих масок. От этой бесконечной игры, где он всегда должен быть кем-то другим. Притворяться, мимикрировать, держать лицо. Не быть самим собой. — Хорошо, — соглашается он слишком уж просто. Гермиона замирает. — Хорошо? — переспрашивает она. — Да, — он пожимает плечами. — Не будет. И после короткой паузы, почти лениво растягивая гласные, добавляет: — Потому что это была не шутка.

***

И мир не взрывается. Теперь никто не кричит. Не начинается драка. Не падают свечи, да и звёзды на небе все на своих местах. Никакого разлитого сока. Просто что-то тихо смещается внутри. Будто землетрясение… шторм, цунами, извержение тысяч вулканов… Будто перелом… где-то внутри души. Гермиона смотрит на него, как на загадку. Словно пытается решить задачу, у которой нет правильного ответа. — Ты не можешь просто… — она делает неопределённый жест рукой, в которой отчего-то нет палочки, создавая иллюзию, что она ему доверяет. — Сказать это и уйти. — Уже сказал, — отвечает он просто. — И? — И ничего. Ничего — это хуже всего. Хуже криков. Хуже смеха. Хуже нелепых и глупых неправильных шуток. Хуже ебучего первого апреля. Потому что его «ничего» оставляет место: для мыслей, для сомнений, для него. Гермиона закрывает глаза. Всего на секунду. Радует, что он не уходит, не нападает, не бежит, не прячется. Но вместе с этим он не смеётся, не забирает сказанное обратно. Она будто столкнулась с бездной и вдохнуть воздух как будто бы до невозможного больно. Этого хватает, чтобы всё стало сложнее. Секунды хватает, чтобы осознать безысходность. — Ты идиот, Малфой, — говорит она тихо. — Знаю. Озеро вновь шевелится, будто дышит. Словно их пререкания его разморозили и оживили. — И это… — она рвано выдыхает прохладный воздух, но между ними при этом становится не по-апрельски жарко. — Это ужасная идея. — И это тоже знаю, — соглашается он с видом волшебника, которому больше нечего терять. — Но ты всё равно это сказал, — шепчет она с негодованием. Но это уже не обвинение. Почти вопрос. Драко смотрит на неё долго и внимательно, почти пристально. Так, что серой радужки практически не видно за чёрными блюдцами зрачков слизеринца. — Всё пошло не по плану, Грейнджер, — он закуривает. Затягивается сигаретой, будто единственный выход из этой ситуации — где-то ближе к фильтру. И в этих его словах впервые за день нет и тени той напускной шутки, с которой все началось и пошло не по плану. — С первым апреля, Малфой. Шалость удалась, — роняет она и убегает прочь. Он тихо шепчет заклинание, очищая её обувь, пока она удаляется.

***

Ночь уже давно легла на Хогвартс тяжёлым одеялом, но сон не приходит. Он скребётся где-то на границе сознания и ускользает, стоит ей только вспомнить его глаза. И голос. «Это не шутка». Фраза застревает под бледной кожей и расползается ядом, отравляя кровь. Грейнджер переворачивается на бок, утыкается лицом в подушку и злится. На него. На себя. На тупое первое апреля. На это глупое, неуместное тепло, которое разливается внутри, стоит только прокрутить в голове их разговор ещё раз. — Идиот, — шепчет она в темноту. Темнота, как и положено, не возражает. Утро наступает слишком рано, почти больно. Принеся с собой сожаление за то, что поспать нормально так и не удалось. И пахнет оно не кофе и не ветхими книгами, а слухами. Хогвартс просыпается жадным до слухов. И жестоким как никогда. — Ты слышала? — Малфой… — Прямо в Большом зале… — Уизли его чуть не убил… Слова липнут к коже, как пыльца. От них невозможно отмахнуться. Хочется вымыться с мылом. Прогулять пары. Залезть под одеяло и проспать весь этот чёртов день. Рон находит её у входа в Большой зал. Он взъерошенный, злой и до смешного предсказуемый. — Ты с ним говорила? — выпаливает сразу. Без «привет». Без «как ты». Без «как спала». Гермиона устало смотрит на него уставшими глазами. — Да. — И? — Рон делает шаг ближе. — Скажи, что это была тупая слизеринская выходка, и я забуду. Она молчит. И вот тогда всё снова начинает рушиться. Почему она просто не может ему солгать? — Гермиона, — медленно произносит Рон, — это же очевидно. Очевидно. Слово падает между ними, как камень в воду. В который раз. Рон делает это не специально. Будто по умолчанию. — Он издевается. Она знает, что должна кивнуть. Сказать «да». Закрыть тему. А лучше вообще её перевести куда подальше. Вернуть всё на привычные рельсы. Но вместо этого: — А если нет? Тишина. Та самая, опасная. Так уже было с Виктором Крамом, когда Рон поверить не мог, что она может кому-то нравится. Что кто-то способен её… Рон отшатывается так, будто она его ударила. — Ты серьёзно? — Я просто… — Гермиона запинается. — Я не уверена. И это, пожалуй, хуже любого признания. Драко узнаёт об их ссоре к обеду. Слухи доходят до слизеринского стола и оседают там, словно пепел. — Грейнджер тебя не послала, — задумчиво тянет Забини. — Уже прогресс. Малфой не отвечает. Он смотрит на свои руки. Вчера они дрожали. Сегодня — нет. Это должно радовать. Но не радует.

***

Они сталкиваются в библиотеке, где же блядь еще. Гермиона стоит между стеллажами, окружённая книгами, будто крепостью. Пергаменты, свитки, чернила, порядок — всё, что обычно работает. Но не сегодня. Драко появляется слишком тихо. Он будто возникает изнеоткуда, хотя мантии-невидимки у него нет наверняка. — Грейнджер. Она вздрагивает. Совсем чуть-чуть. — Малфой. И снова — это. Воздух между ними словно накаляется, электризуясь. Слишком плотный, слишком… живой. Буквально пропитан магией. — Ты избегаешь меня, — говорит он. — Я думаю, — поправляет она. — Обо мне? — О ситуации. Блондин усмехается. — Какая дипломатия. Гермиона закрывает книгу немного резче, чем нужно, и это выдаёт с потрохами. — Это не смешно, Малфой. — Я уже понял. Ты повторяешься. — Нет, — она качает головой. — Ты не понял, потому я повторяю. Парень делает шаг ближе. Он слишком наглый, слишком притягательный, слишком блядь опасный. — Ты не можешь просто вломиться в мою жизнь с… с этим — и ждать, что ничего не изменится, - она замирает, а он смотрит на неё внимательнее, чем когда-либо. — А ты не можешь делать вид, что ничего не изменилось уже. Они замолкают на целую вечность, но правда прорывается сквозь толстый слой гордости и предубеждений. — Не могу, — тихо соглашается Гермиона. И впервые за всё время это звучит как признание. Он не уходит, но и ничего не предпринимает. Потому уходит она. В который раз. И он снова не останавливает.

***

Дни после этого становятся странными. Не хорошими, не плохими. Неправильными. Рон злится громче обычного. Блейз молчит дольше обычного. А весь драклов Хогвартс наблюдает. Всегда наблюдает. Гермиона начинает замечать, что Драко смотрит на неё не как раньше. Как замолкает, когда она входит в Большой зал. Как больше не шутит, не смеётся со злой гримассой. И это, почему-то, самое страшное. А Драко, в свою очередь, учится ждать. Не давить. Не язвить. Не превращать всё в игру или в шутку. Хотя последнее ему здорово удавалось. До того самого злосчастного дня. Первого апреля. Это даётся ему хуже всего.

***

И однажды — не в шутку, не в апреле, не под чужим смехом, не на спор — Гермиона сама подходит к нему. — Если это правда, то это самая неудачная шутка в твоей жизни. Малфой криво улыбается. — Я в курсе. — Но, — добавляет она, чуть тише, — возможно… не самая плохая и огромная твоя ошибка.

***

Иногда всё действительно идёт не по плану. Гермиона не даёт этому определения. Ни «чувства». Ни «отношения». Ни даже «ошибка». Она просто складывает это внутрь себя — аккуратно, как закладку между страницами, — и делает вид, что всегда сможет закрыть книгу. Получается плохо. Грейнджер начинает замечать детали, они возникают внезапно: как Драко больше не садится спиной к двери; как перестаёт отпускать колкости, когда она рядом; как однажды, почти незаметно, убирает с её стола пролившиеся чернила. Мелочи. Опасные своей незначительностью.

***

Драко Малфой в свою очередь учится молчать. Раньше слова были его оружием. Теперь колкости стали его капканом, хитрой ловушкой. Любое неосторожное высказывание — и всё снова станет шуткой. А он больше не может позволить себе смеяться вслух. Даже когда очень хочется. Один лишь Рон Уизли не учится ничему. Он тупо наблюдает со злобой, исподлобья. Слишком громко дышит, когда Драко оказывается рядом. Слишком резко ставит кубок на стол, если тот проходит мимо. — Это плохо закончится, — говорит он однажды. Гермиона устало закрывает глаза. — Всё уже плохо началось, Рон. И в этом, к сожалению, есть логика. Гарри просто ретируется и не лезет, чтобы снова не вышло как на четвёртом курсе. Чтобы не потерять никого из них. С Гарри Поттера уже довольно потерь и больше он не выдержит. Пусть разбираются сами. Не дети.

***

Спустя месяц Хогвартс реагирует. Он всегда реагирует. Коридоры шепчутся. Портреты переглядываются. Даже лестницы, кажется, нарочно сводят их вместе чаще, чем нужно. И все это замечают. Случайности становятся подозрительно частыми. И неслучайными. Они начинают говорить. Сперва — коротко, осторожно. Как будто каждое слово может спугнуть что-то хрупкое и сломать. И ранить осколками. — Ты правда любишь трансфигурацию? — Ты правда ненавидишь зелья? — Ты правда всегда был таким…? — Каким? — спрашивает он. Гермиона долго думает. — Одиноким особняком. И он не отшучивается. Не с ней. Честно признается в слабостях.

***

В мае почти каждый день идёт дождь. Какой-то даже не весенний, а резкий, холодный, с привкусом ветра и внутренней пустоты. Такой, что загоняет всех студентов внутрь и оставляет коридоры пустыми. В такие дни они не сговариваясь оказываются в нише у окна. Слишком близко. Слишком тихо, несмотря на шум дождя. Вода стекает по стеклу, размывая мир снаружи. Как будто на полотнах Моне. — Мы не можем это контролировать, да? — говорит Гермиона. — Я пытался, — честно отвечает он. — В первый же день. Ты не дала мне и шанса.

Это признание ломает что-то окончательно. Или, наоборот, собирает. Гермиона делает вдох. Медленный и тяжёлый. И вдруг понимает: она устала бояться. Бояться слухов, бояться Рона, бояться неправильности всего этого, бояться его. — Тогда давай хотя бы не врать, — говорит она. — Договоримся на берегу. Он чуть наклоняет голову влево. Тонкие губы тянуться в привычной улыбке. Рана от кулака Рона давно затянулась и исчезла, хотя он специально не залечивал её у Мадам Помфри. — Это уже прогресс, — лениво тянет он гласные по своему обыкновению. — Я серьёзно, Малфой. Тишина между ними становится иной. Не напряжённой, которую хочется резать. Больше не опасной. — Я тоже, — соглашается он. И когда Драко осторожно касается её руки — не как в шутке, не играючи, не для провокации — Гермиона не отдёргивается. Просто замирает. А потом… остаётся с ним. Раз за разом. Привыкая к нему, приручая и приручаясь. Это не похоже на громкую школьную историю. Нет вспышек колдокамер. Нет аплодисментов или репортажей Риты Скиттер. Нет одобрения сверстников, но и нет запретов преподавателей. Есть только: его пальцы — тёплые, немного дрожащие; её дыхание — сбившееся, но не от страха; и дождь, который всё ещё идёт, как будто ничего не изменилось. Но всё уже изменилось. И самое странное — в этот раз никто не пытается назвать это шуткой. Точно не они двое.

***

Несколько недель спустя Гермиона сидит в библиотеке, погружённая в книгу по магическим существам, но глаза скользят по страницам лишь поверхностно. Она думает о вчерашнем, о позавчерашнем, о том дне, когда «всё пошло не по плану». Перед ней снова бесшумно возникает Драко Малфоой, тихо садится рядом. Он не произносит слов — им достаточно присутствия друг друга здесь и сейчас. Ей достаточно того, что его музыкальные пальцы случайно касаются её рук, когда она листает страницы. — Ты так и не пошла спать, — тихо замечает он. — Нет, — отвечает Гермиона, почти улыбаясь. — Решила, ты захочешь меня проводить. Шёпот коридоров, скрип половиц, слабое постукивание дождя по стеклу — это всё, что окружает их сейчас. И в этой тишине нет ни тревоги, ни обмана. — Знаешь, — говорит Гермиона, слегка наклонившись, — иногда ошибки оказываются самыми правильными вещами в жизни. — Особенно, когда они становятся началом чего-то нового, — добавляет Драко, и их взгляды встречаются, на мгновение держа весь мир на паузе. Они не спешат. Нет расписаний, шуток или чужих глаз. Только они, книги, дождь и небольшое, тихое счастье, которое растёт из хаоса, неожиданно подаренного апрельским днём дурака. И, может быть, впервые за долгое время, всё идёт именно так, как должно. По тому самому пресловутому плану, которого когда-то так рьяно придерживался Драко Малфой.