Всё вышло из-под контроля

как стремительно всё изменилось — не осознать расплываются буквы, никак не отыщется смысл

Всё будет хорошо. Благодаря всем сочувствующим Виктор прочно усвоил эту простую истину. И зачем заботиться о настоящем, раз всех нас безоговорочно ждёт светлое, безоблачное будущее? «Всё будет хорошо». Фраза болезненно пульсирует в голове, как будто физически ощутимая. От неё мозг давно устал, а сердце до сих пор неприятно покалывает. «Вот бы тромб, — думает Витя, — вот бы приступ. И всем легче будет». Виктор горько улыбается и выливает в себя рюмку водки. Небрежно опрокидывает внутрь вторую, третью, обжигая мягкие ткани крепким спиртом. Он ведь знал: что-то случится. Малюсеньким гадким червячком в глубинах души чувствовал. Не хотел отпускать Юри из тёплых и надёжных объятий до последнего. «Да всё, блять, просто прекрасно будет», — соглашается Виктор с монотонно повторяющимся заклятием в голове. Никак по-другому. — Юр, я заебался, понимаешь, мне вообще всё осточертело. Юра, я не могу так больше. Юра понимает. Он бы орал на Виктора, не стесняясь в выражениях; старался бы убедить того, что это не повод спиваться и класть на катание, доказывал бы, что Никифоров ещё на многое способен, уверял бы, что всё будет хорошо, но он… понимает. — Я потерял последнюю надежду, — Виктор отхлёбывает из бутылки. — А я уж поверил… Купился… Юра, чудес не бывает. Он не вернётся. Юра, мне жить незачем. — Закусил бы хоть, — бурчит Юрий под нос, зная, что будет проигнорирован. На Виктора жалко смотреть: бледный, с впалыми щеками и двухдневной щетиной, с синяками под глазами, такой тощий, что рёбра из-под растянутой футболки торчат. Но у Юры от его боли у самого сердце узлом скручивается и сжимается сильно-сильно. Юра-то головой понимает, что это не его трагедия. А балду этого всё равно жалко. — А ты пришёл посмотреть, как я тут гнию? — Юри хотел бы, чтобы ты продолжал кататься, — твёрдым голосом говорит Юрий, глядя Виктору в глаза. Тусклые и пустые.

пожалуйста, выживи после кораблекрушения ради тонкой и призрачной полоски земли вдалеке

Виктор отводит взгляд и молчит. — Он мне вчера привиделся. — В смысле? Вить, у тебя глюки уже? — Закурить просил. А потом ушёл. Он на меня смотрел так… Будто в первый раз видит. Стреляться хотелось, — он не скажет Юрке, что и так собирался. — Ебать. Ты сколько водки выхлестал? — Юра оглядывается, цепляясь взглядом за пустые разбросанные бутылки из-под спиртного. Виктор снова тянется за водкой, но Юрий хватает бутылку и переставляет на другой край стола. — Слушай, алкаш несчастный. Юри жил твоим катанием. Юри боготворил тебя ни за что и видел в тебе только, чёрт возьми, хорошее. Поэтому если ты его любишь, ты должен выйти на каток, ясно? Витя, ради него. — Ты будто понимаешь… — Понимаю, блять! — кричит Юра. Он тоже не спал после той сраной новости о крушении. Он тоже неделю тренировок пропустил и ловил потом от Якова подзатыльники. Он тоже ночью от боли корчился. Он тоже не знал, что Виктору делать после всего этого. — Не думай уж, что я совсем тупой. — Легко сказать, — вздыхает Витя. — Я без него жить не хочу. Не могу. — Ты вот так собираешься его благодарить, то есть? Третьей стадией алкоголизма и пулей в виске? Ну ты и дубина, всё-таки, Никифоров. Витя указательным пальцем прикасается к своей груди и выговаривает по слогам своё откровение. — Я не могу кататься. У меня тут пусто. Всё выжжено. Как в пустыне. Юра ведь понимает, но всё равно кричит и обзывается. — Долбоёба кусок, для тебя Юри совсем ничего не значит? Похуй тебе, что ли? — Я уже как утопленник, считай. Во мне не осталось ничего. Разве что сожаление. — Виктор знает, что Юра его просто разозлить хочет. Подстегнуть, распалить, раззадорить, да вот без толку это. Юра уходит, напоследок угрюмо бросив с порога: «Витя, приходи, пожалуйста. И не делай глупостей. Я же знаю, какой ты кретин и что тебе может в голову взбрести». А сам смотрит на Никифорова умоляюще. Понимает ведь. Это Витя был весь такой реальный, самый что ни на есть настоящий, со всей своей болью и переживаниями, с безграничной любовью и выжженной в груди, на месте сердца, дырой. А Юри умер давно. Погиб. Разбился на самолёте. Нет его солнышка. Виктор встаёт, поднимает сигареты и зажигалку с пола и закуривает.

ты есть в списке выживших, твоё имя в нём — первое берег ближе, чем кажется, а ты намного сильней

Ну, ничего. Он достанет коньки, протрёт с них пыль, пойдёт в Ледовый дворец, получит нагоняй от Якова, но всё равно обнимет старого тренера, взъерошит Юркины волосы, выйдет на лёд и будет отрабатывать новую программу, и закончится его нестерпимо долгая полярная ночь. Даже свинцовая пуля в голове не помешает этому. Всё ведь точно будет хорошо. Никак по-другому.