Призрак Дома

Помните, профилактика лучше лечения: избегайте неосторожного обращения с острыми предметами.

Иби Каслик «Худышка»

«Я всё еще думаю, что смогу его вытянуть». Так я сказал и его отцу, и даже, скрипя зубами, огрызнулся Черному, пока оттирал от ботинок общинную грязь вперемешку с куриным пометом. Моя обувь и без всей этой дряни выглядела так себе: потертая замша, давно слившаяся цветом с унылой обыденностью. По этим шузам плачет в лучшем случае свалка. В худшем — самый отсыревший сарай общины, хотя, видит бог, все сараи там — как один. Вид ботинок врезался в память хорошо и надолго, потому что смотреть в глаза Черному было нелегко, пусть тогда я и был уверен в своих словах, опьяневший от многолетнего опыта. Вытащить Курильщика из того состояния, в котором он находился тогда и в котором он находится с недавних пор, было моей работой. Об этом я тоже не забыл упомянуть, хотя не факт, что меня услышали. Как оказалось, со своей работой я справляюсь плохо. — Расскажи, пожалуйста, еще раз, — попросил я. И по тону, которым вырвалось мое «пожалуйста», понял: моему терпению приходит конец, и придется из последних сил выжимать из себя вежливость. Усталость последнее время — самое популярное выражение на моем лице. — Что ты видел? Подробно и в деталях. Подумай как следует, — добавил я и вздохнул. Усталость, долбаная усталость. «Уйди. Пожалуйста». Вот что читалось в глазах Курильщика. Я смотрел на его тонкие дрожащие губы и, клянусь, впервые за несколько лет понимал, по-настоящему и без слов. Но встать и уйти я, конечно, не имел права. Но хотел. Не просто уйти, а еще и пошло хлопнуть дверью. Но нет, так поступить я не мог. И не потому, что взял себя в плен своим же пустым обещанием. Курильщик закрыл глаза и пробежался тонкими бледными пальцами по вылезшим из старого свитера ниткам. Потянул за одну из них, и, когда она с неприятным звуком оторвалась, сказал: — Я видел девушку. В старом парке за аллеей... ты знаешь. — Он раздраженно поскреб бровь, изо всех сил стараясь взвесить каждое слово, выбрать самое правильное. — Она была похожа на… И замолчал. Посмотрел на меня сонными глазами. Будто и не собирался отвечать, на кого или на что была похожа эта треклятая девушка, с рассказами о которой я бьюсь уже второй месяц. С рассказами о ней и с Черным, который регулярно расспрашивает меня с таким видом, будто я виноват в случившемся. Спорить не приходится. На эту тему. — На кого? Послышался скрип деревянных полов под шинами коляски. Курильщик подъехал к окну и поморщился от осветившего его солнца. Не знаю, хотел ли он найти ответ в заросшей сорняком и потонувшей в осенней грязи детской площадке или высматривал в недалекой поредевшей лесополосе силуэт знакомой ему только одному девушки, чтобы понять, на кого все-таки она была похожа. Так или иначе, в еле различимом отблеске на мутном оконном стекле я встретился с ним взглядом. Отражение было полупрозрачным, смотрело вдаль невидящим взглядом и не замечало, как его лоб рассекают в полете черные птицы. Или они отсюда выглядели черными?.. Отражение пропало, когда я вздохнул, чтобы напомнить о своем присутствии. Несколько дней назад я бы еще ждал.

***

Курильщик придал новой квартире особую атмосферу, как только переехал через порог. От воодушевления и из-за высокого уступа едва ли не выпал из коляски, еще не успев заехать. С тех пор в этом месте сложно было найти уголок, к которому бы не приложил руку мой парень-перфекционист. Первые несколько дней после переезда ничто не оставалось на одном месте более пары часов. Свое положение изменяло всё, начиная от мебели прошлого века и заканчивая деревянными безделушками. Казалось, даже пыль подчинялась особому изящному — так это называлось — вкусу Курильщика. Квартира была по-настоящему живой. Курильщик пропитал собой, благо я ему помогал, каждый квадратный миллиметр ламината и покрытых бледно-желтой краской прямо поверх неровного бетона стен. Оголенные, они создавали ощущение, будто квартира нежилая и заброшенная, но днем мне это не доставляло никаких проблем. По ночам же, когда я взглядом упирался в потолок, а плечом — в сопящего Курильщика, мне становилось жутко. А за углом зияющего через пустой дверной проем коридора воображение дорисовывало что-то страшное и грозящееся наброситься. И это при том, что по-настоящему испугать байками меня сложно. Бледно-желтый цвет уходит в пустоту. Думать об этом неприятно, не то что видеть собственными глазами. А мой парень лечился восторгом (настолько, насколько мог это показать): поцеловал меня как-то в щеку и, легко растянув губы своей привычной и обманчиво-спокойной улыбкой, и сказал, что мы будто поменялись ролями, — теперь не в своей тарелке себя чувствую я, а он старается держать все под контролем. Но на стены все же повесил пару картин. Только вот лучше не стало. Со всех на меня смотрел одним глазом-пуговицей плюшевый медвежонок Рыжей. Пережившая столько поколений хозяев в реальном мире, игрушка была в каждой работе, хоть в пейзаже, хоть на портрете. Медведь есть всегда. Иногда его нужно поискать, чтоб заметить, иногда он прячется за слоями краски. Но если всматриваться — обязательно найдешь. Этот чертов медведь заставлял меня вздрагивать хуже ночного коридора. И меня это бесило до смерти. Однажды я даже рискнул поделиться с Курильщиком. — Ужасное зрелище, да? — ответил он, пока бережливо доставал из чемодана футболку, прижимал к груди и аккуратно разглаживал руками, прижимая подбородком. — Никак не могу избавиться от него, медведя этого. Попытаюсь еще, конечно, но… чувствую, не справлюсь. Почему бы не сделать свой недостаток фишкой, а? — он подмигнул. Курильщик любил разбирать вещи. Полуулыбка всегда играла на его лице, когда он это делал, — такое выражение лица придавало ему особый шарм, ни у кого больше такого не видел. То, что сквозило в нем от каждой эмоции или слова, было наполнено естественностью и нормальностью, которой не было место в моей жизни, начиная с первого дня в Доме. И я учился жить с этим. Не столько ради улаживания наших конфликтов, сколько ради себя. И Курильщик помогал мне. Сейчас он, снова показав мне это мягкое выражение лица и чуть склонив голову вправо, с громким вдохом приоткрыл рот. Прищурился. И отправил футболку из чемодана в мусор. Чистую, даже поглаженную вчера вечером. Просто сунул, как тряпку, в мусорный пакет. — Я ее носил в Доме, — пояснил Курильщик, пока пакет шуршал под натиском еще одной скомканной вещи. — И это тоже. Он бросил на меня короткий взгляд и весело прыснул, пробормотав что-то о том, что переезд в новую квартиру пойдет нам обоим на пользу и пора расслабиться. В углу между диваном и стенкой уже стоял мольберт. На холсте проглядывались очертания будущей картины: едко-рыжие брызги разлились по нему и складывались в что-то бесформенное и, честно признаться, отвратное. — Я никому ее не покажу, — сказал Курильщик, решая судьбу очередной футболки. У него есть удивительный дар угадывать, что привлекло мое внимание, но это меня не пугает, а даже вызывает воспоминания о моих играх-«гляделках». — Помнишь ее? Нет? Да, я не при тебе ее рисовал. — Знаешь, — продолжал он, обводя нашу комнату теплым взглядом, как будто говорил о чем-то, что доставляет ему удовольствие, — я все ждал, когда вы с отцом уйдете, чтобы продолжить. Меня хватало только на пару мазков, представляешь? А иногда я просто брызгал на холст краской. Это если истерики были. Вы их с отцом не замечали. Я даже удивлялся: как так — видеть человека, который днями сидит и смотрит в одну точку, и не представлять, что он втайне срывается. Это был первый вечер, когда я одновременно и понадеялся, что дальше у нас с Курильщиком все пойдет гладко, и внутри напрягся так, что у меня руки заледенели. Мы с Курильщиком никогда не говорили о его недавнем состоянии. Сколько было соблазнов расспросить, поинтересоваться, все ли в порядке, — не сосчитать. А сейчас сам Курильщик — Курильщик! — раскрывает душу и говорит о тяжелом периоде. С полуулыбкой, словно он предался ностальгии и с приятным волнением пересказывает забавную историю из детства. — О чем ты думал? — спросил я, боясь отойти от шепота, робко и с замиранием сердца, раздумывая над каждым звуком и страшась любой реакции на мои слова. — О Доме, — горько усмехнулся Курильщик и сразу вернул на лицо приятную улыбку. Лучи солнца ложились на его правую щеку, красиво подчеркивая скулу. Я не знал, какое чувство разрывает меня сильнее, — та же непроходящая робость или желание заткнуть рот Курильщика своим. Такие мысли в последнее время чаще лезут в голову — может, так на меня влияет Наружность. С присущей ее людям качествами. — Почему они все ушли? — продолжил Курильщик. — Я сидел и думал о том, зачем они ограничивали сами себя, не приняли наш мир. А после я вспоминал о том, что тоже кое-что не принял, — он говорил, и его глаза горели. Ему хотелось выплеснуть наконец эмоции. — Я часто спрашивал себя, почему не успел уйти тоже. Что меня держало здесь? Ничто! Я трижды плюну в лицо тому, кто скажет, что это не так. Я думал об этом всё время и рисовал. Рисовал и замазывал медведя. В любом порядке, — и после он рассмеялся, как после хорошей шутки, и показал мне футболку. — Я их выкидываю, потому что они мне напоминают о том, что было там. Не хочу вспоминать. Мне и тут хорошо. Пока. Пакет зашуршал. Некоторые вещи оставались неизменными — Курильщик продолжал легко улыбаться, а я старался внимательно его выслушать. Я был бы не я, если б не выслушал. Но Курильщику больше не было это нужно. Теперь ему достаточно одиночества. По моей вине?.. Неожиданно для себя самого, я засмеялся следом. Не было того, кто его держал? Трижды ложь, а я ему трижды это повторю — и пусть каждый раз мне плюнут в лицо. Я знал, о ком он думал в момент, когда ложь слетала с его губ. Он вспоминал о нем, одновременно говоря о том, что хочет забыть. Его прощание с Черным, по слухам, было очень бурным. Об этом помнили до сих пор и рассказывали мне во время редких визитов в общину. Жаль, что я не застал этот момент: заперся в ванной умыться и подумать о своем. Пропустил я много. Черного нет и не будет, но он, сволочь, будто жил в квартире, воспоминаниях и не очень-то тайных вздохах Курильщика. Я потом буду еще смеяться: я терпелив, но у каждого из нас есть темы, которые заставляют все внутри кипеть. Зная, что я пожалею, я рискнул заговорить об этом: — А как же Черный? — Что — Черный? — спросил Курильщик таким тоном, что пожалел я немедленно. — Что он тебе сказал тогда? — смех предательски жрал мои слова с полузвука, и это выглядело, будто я с упоением издеваюсь. Не знаю, чем я думал (может, попался на собственной ревности), но остановиться я был не в силах: — Как он развернулся и, поджав хвост, ушел тогда! Ты даже понял не сразу, как мне говорили. А еще говорили, что ты был сама ненависть тогда, будто «загорелся невидимым огнем». Поэтично, да? Они об этом даже песню сложили, и Черный ее слушает, — может, даже ржет своим противным смехом. Пока ты думаешь. Так что он ответил, а? Признаюсь, я ждал от Курильщика чего угодно, ждал, что он, весь красный, закричит на меня, выйдет из себя и оскорбит. Он так делал в Доме. Я даже был готовым к тому, что Курильщик влепит мне затрещину и вернется к этой своей сортировке одежды. И я даже внутри признал бы, что он прав и я зашел слишком далеко. Но каждый раз, принимая поведение в Доме за точку отсчета, я сам рою себе яму. Курильщик смотрел на меня без эмоций. Он слегка сощурил глаза. Я пытался найти в них презрение или раздражение, но они были пусты, как холодные стены нашего дома. В остальном его лицо было расслаблено. Но Курильщик смотрел пристально, и я решил, что, если б на меня закричали, было бы лучше. Морально я сжался от его взгляда. Наконец, уголки его губ слегка опустились, и я, клянусь, даже не понял, что мой парень сейчас чувствует. — Я плохо сплю, — сказал он так тихо, что я едва услышал. — Каждую ночь просыпаюсь оттого, что вижу во сне ту сцену. Думал, в новом месте будет легче. Мне стало дурно. Из-за того, что слова Курильщика были так же тусклы и пусты, как и его выражение лица. Я видел его таким впервые и думал о том, что пары предложений в таком тоне мне уже достаточно. — Как только Ночь Сказок закончилась, — продолжил Курильщик, — я рванул в коридор. Черный уже был там — собранный, весь такой из себя суровый и готовый ко всему. На плече у него был рюкзак размером с меня. Я этот гребаный рюкзак в жизни не забуду. Когда Черный уходил… когда он уходил, рюкзак закрыл от меня его. Качался на его спине и закрывал его. Хотя я и не только из-за этого мало что видел… Хочешь знать, что я ему сказал? — Нет, — честно признался я. У меня по спине бегали мурашки. — Я ему сказал, что он хотел идти своей дорогой. Напомнил. Я срывался на крик и спрашивал, почему он оставляет меня. Почему выбрал свору беспомощных ублюдков, которые если что и умеют, так это танцевать с бубнами вокруг дневников и употреблять такое, что не изобрели даже здесь — в Наружности. Я ничего не видел от слез и не знал, в чью сторону орал. Все размылось. Почему не я, кричал я, почему стая ничтожеств? Когда он вернется, до каких пор будет опекать не нужных ему людей? Я чувствовал на себе их взгляды, пол-Дома собралось посмотреть, что происходит. Пол-Дома! Ты пропустил очень хорошее выступление, Сфинкс. Говоришь, его до сих пор воспевают? Но все молчали, все, как один, молчали, пока я слушал шаги. Я умолял, чтобы мне сказали что-то на прощание или хотя бы посмотрели. Но видел только огромный, сука, рюкзак. Черный уходил и не оборачивался. Я ревел, как девчонка, рвал глотку и отпускал ему вслед такие слова, какие ты не проворачивал даже в голове. Я рвался вперед, но коляску держали. Тогда я начал махать руками и даже по морде кому-то заехал. И меня держали уже за руки. Некоторые успокаивали и говорили, что все хорошо. У некоторых даже были сочувственные лица. С тех пор я хочу увидеть эти лица в котле с кипящим маслом. Как я их всех ненавижу — этот сброд, который сделал байку из того, что я чувствовал. А знаешь, что сказал мне Черный перед тем, как уйти? Я сглотнул. Помню, что остаток того вечера я просидел за чашкой успокаивающего чая, подмешивая в него все алкогольное, что было в холодильнике. Но я добился того, чего хотел. Лицо Курильщика приблизилось ко мне — такое же расслабленное, но глаза Курильщика — их надо было видеть, его глаза! В них была такая ненависть, что я в его зрачках видел, как он убивает каждого, кто сейчас ржет над той историей. — Он мне сказал, чтоб я не смел лезть в его личную жизнь. И я навсегда заткнулся на эту тему.

***

— Девушка… Знаешь… Она была похожа на… — Курильщик запнулся. — На второй этаж. Сигаретный дым попал не в то горло, вызвав кашель. И если бы оставались силы рассмеяться, я бы так это и сделал — без жалости, с насмешкой и вызовом. Но, к счастью, сил было мало, а совести хватало. Поэтому я ограничился выразительным взглядом. Курильщик его не заметил и уже позвякивал грязно-металлической туркой о решетку плиты, спрятанную под несколькими слоями жира. Курильщик заговорил одновременно со звонким постреливанием конфорки: — У нее были татуировки. Много. И рубашка — белая такая, как я носил… тогда еще… — Курильщик обвел рукой туловище с груди до пояса, будто демонстрируя, что действительно носил рубашку. — И еще у нее был ошейник. И кофе пахло. Прямо как возле… возле… Мой парень не договорил. По его блестевшим глазам стало понятно, что пора менять тему. Чем больше мы с ним разговаривали, тем раньше он прекращал разговор. Пришлось поступать, как обычно, — я уже привычно встал, обошел круглый стол, который держался на честном слове, и обнял Курильщика. Тот вжался головой мне в живот и всхлипывал, иногда приговаривая: «Когда, когда это кончится?», — пока я аккуратно водил граблей по его засаленным волосам. И наверняка он даже не представлял, что я задавал себе тот же вопрос. Он изводил меня сильнее, чем все наши мучительные разговоры. Когда на моей клетчатой рубашке выросло мокрое пятно, пришлось отойти, не из брезгливости, просто обычно мое сочувствие провоцировало еще больше слез. Хотя я знал, что это правильно, стойко выдерживать вид плачущего и слабого Курильщика было сложно. Выдерживать стойко — это главное. Потому что иначе пришлось бы усомниться в собственной адекватности или том, что от нее осталось. Опухший от слез Курильщик оценивал мой пустой взгляд, и, не найдя ответа на свои уже безмолвные вопросы, потер плечом щеку. Оценивание в его глазах сменилось выжиданием. За последнее время он слишком изменился, и иногда, вечерами, я от неожиданных перемен в Курильщике спрашивал сам себя: а знал ли я его вообще? Смотреть на Курильщика было настолько невыносимо, что пришлось отвлечься на обстановку: возле проржавевшей раковины по-прежнему росла гора старой посуды, которую некому было мыть (я не мыл, потому что не хотел, и сваливал все на плохое состояние граблей; Курильщик ни на что не сваливал — постепенно он свел тягу убирать на нет); на стекле буфета белели следы пальцев и ладоней, и за ними просматривались крошки печенья, которые не доедали даже мыши. Раковина, старый буфет, плита и холодильник, запах которого оплетал всю кухню блевотным невидимым облаком, — вот что бросалось в глаза сразу же при входе в квартиру. И от всего этого хотелось немедленно сбежать на воздух, умыться хоть в луже, надышаться хоть у помойки, уехать куда угодно, лишь бы подальше — и уж точно никогда не возвращаться! Я и сам-то не знаю, как научился бороться с этим. Единственное, что было чистым всегда и ради чего Курильщик даже прикладывал усилия подтягиваться на своих руках, — часы. Мерно тикающие над столом, над плитой — с маятником, возле буфета — с кошачьими глазами, зрачки которых ритмично и хищно разглядывали противоположные стороны кухни. Везде, везде были часы. Начищенные до блеска. Курильщик верил, что они спасут его. И он верил настолько сильно, что я верил вместе с ним — так же безнадежно. Курильщик жил здесь, игнорируя единственную спальню, засыпал в порванном кресле, стоявшем возле столика, и даже рисовал здесь — редко. Звать его с собой в спальню было бесполезно. — Смотри, что я умею! Курильщик решил не дожидаться, пока я заговорю о чем-нибудь другом, и слабо улыбнулся, увидев, что я заинтересован. Пожалуй, смотреть, чему он научился, — то немногое, что меня действительно интересовало. Даже восхищало в некоторой степени. Смотреть на это — значит, убеждаться, что Курильщик остается достаточно сильным, чтобы терпеть осколки Дома в своем сердце. Убеждать себя, что я помогаю. И пусть меня проклянет до десятого колена его отец, но я действительно считаю, что умения Курильщика — моя заслуга. Сейчас стул почти неслышно скрипнул под тяжестью моего тела. Курильщик медленно опустил ногу с подножки и, поморщившись, но больше для виду, чем от боли, подвигал лодыжкой вперед-назад, после чего улыбнулся мне, проигнорировав почти засохшую слезу. Внутри него что-то поднялось к груди от вида ходячих ног, от следов далекой прежней жизни, и рухнуло обратно, когда нога снова вернулась на подножку. Я постарался улыбнуться в ответ, но получилось плохо. Хотя честное слово, я правда был рад: мало кто из вышедших из Дома старается бороться с болезнями. Может быть, они просто не хотят. Курильщик захотел. И сейчас это было гораздо важнее, чем абстрактные выпускники из прошлого. — Лучше, чем месяц назад, — прокомментировал я. Неправда, но мне не хотелось еще больше расстраивать Курильщика. — Больно? — Не очень, — нехотя ответил тот, продолжая старательно улыбаться. — Папа сказал, что скоро я смогу попробовать костыли. Может быть. Я ничего не ответил. Улыбка на лице Курильщика медленно угасала, лицо снова заволокла пасмурная задумчивость. Я вздрогнул: часы пробили пять вечера. Эти удары вбивали в меня страх, что Курильщик опять уйдет — куда-то далеко в себя. Опять станет отвлекаться на редкие трапезы и мазки-шерстинки на плюшевом медвежонке, который однажды мне даже приснился — тогда, подскочив на кровати, я чуть не заехал мирно посапывающему рядом бойфренду головой в нос. Видимо, он так крепко спал, что даже не вскрикнул, а на утро и вовсе забыл. Или не сказал мне ничего. В то время он говорил редко. Мирно он выглядел, пока спал, и я, как дурак, все время боялся, что он не проснется — так и останется с ангельски-спокойным лицом томно дышать под плач отца и неуверенный шепот докторов. И когда-нибудь исчезнет, испарится — и после этого утянет кого-нибудь за собой. Некоторые этот путь уже прошли, и, может быть, такой же путь предназначался Курильщику. Но он справился, даже на некоторое время расцвел, и продолжал рисовать, активно и презрительно замазывая то, что осталось от Рыжей, с альбомного листа. Иногда даже смеялся, не понимая, что это вовсе не смешно, однако хохотать лучше, чем, не моргая, смотреть в одну точку и думать о том, что ты уже не можешь изменить. Так я решил для себя, и так для себя решил Курильщик. Пока не дохохотался, будто назло мне, честно. Ведь моя работа — не давать ему заливаться смехом слишком часто. Когда я думаю, время течет, не омывая меня. Разливается рекой по кухне и квартире, уносит все события, чувства и желания далеко, в естественное русло событий. Пока я не очнусь. Может, когда-нибудь после раздумий исчезнет и кухня, и Курильщик станет седым и беззубым и будет с укором смотреть на лысое нестареющее существо, копающееся в собственной голове и надеющееся отыскать там ответ. Ведь такое уже бывало раньше! От того, что действительно было давно, остался только незаметный ход времени. Потому что осознание происходящего вернулось ко мне с ранней темнотой осени. Я думал долго, пока не понял, что в Доме можно найти больше ответов, чем некоторые предполагают. Но Дома больше нет. Курильщик, снова хлопочущий вокруг турки с кофе, обернулся. Его освещало не заходящее солнце, а уличный фонарь. Свет этот был мертвенно-белым и неестественно, пугающе-неестественно ложился на такое же бледное лицо Курильщика. Лампа над плитой давно не работала. Под ложечкой засосало, раздумья медленно таяли, и под ними проросли корни необъяснимого страха — такого сильного, что расхотелось дышать. Со страхом мелькнула уверенность, что вот-вот произойдет что-то нехорошее, вплоть до землетрясения или шаровой молнии, а сейчас — тихо. Так начинаются сильные ураганы — с обманчивой тишины. — Что-то ты нехорошо выглядишь, — пробормотал Курильщик, легко касаясь губами моего правого виска. — Уверен, что не хочешь пойти прилечь? — Уверен, — мой голос хрипел, так что пришлось прочистить горло. Подумав немного, я добавил: — Тебе Черный… привет передавал. При упоминании Черного Курильщик привычно изменился в лице. «Привет передавал, значит», — просипел он, оценивая выражение на вкус. Он долго еще ездил по кухне то в одну, то в другую сторону, хотя тут длины кухни на один толчок коляски. Курильщик пересекал кухню явно озадаченный. Судя по брошенному куда-то в глубину коридора «Сам бы, сволочь, приехал», мои слова не пришлись ему по вкусу. Искать поддержу Курильщик мог только во мне, поэтому я не удивился, а даже внутренне обрадовался из-за оправданных ожиданий — когда он в поисках помощи начал шарить взглядом по моему лицу и позе, проникая мыслями в карманы и под одежду. Игры Дома научили его это делать, а меня — почти физически ощущать его взгляд. — Он пока не может, — пояснил я, долго проворачивая в голове слова «не хочет» и тревожась, что Курильщик своим взглядом нащупает и их. После неприятной паузы я добавил: — Я тоже что-то не могу здесь, в духоте. Пойду пройдусь. — И под понимающий взгляд Курильщика поспешил захлопнуть за собой дверь с той стороны. Подъезд встретил меня вечной сыростью, пробежавшей мимо кошкой, горсткой штукатурки у выхода из квартиры. Задержав на ней взгляд, я понял, что все осталось на маленькой кухоньке: и страхи, и переживания, и неприятные разговоры, и даже Курильщик, который наверняка будет плакать наедине с собой, пока я брожу по пустому двору, пиная в разные стороны жухлую перегнившую листву. Во мне была пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Стараясь не думать о том, что будет после возвращения домой, я отвлекался на стук каблуков ботинок о каменную, потонувшую в пыли лестницу. Тишину я решил заполнить хрустом обуви по инею, холодным ветром, подействовавшим, как вылитое на голову ведро ледяной воды (я осознал, что забыл дома куртку, но не вернулся и остался в свитере), и высокой травой, которая больно била меня по бедрам, пока я пробирался на плачущие скрипом старые качели. Ударивший по ушам скрежет убедил меня не раскачиваться — просто присесть, всматриваясь в светившиеся семейным уютом огоньки. Я уже и забыл, как скучал по изучению размытых теней в окнах, где-то даже виднелись чистые газовые плиты, а на них — кастрюли с наверняка вкусной едой. А я только смотрел и на тени, и на плиты, и на холодильники. Я не завидовал. Важно было только взглянуть, чтобы внутри появилось тепло, но не засматриваться, чтобы не возникало чувство зависти. Мысли перенеслись вверх, к Курильщику, который сейчас наверняка проливал слезы из-за воспоминаний о Черном и изредка поглядывал на меня сквозь поцарапанное окно. Только непонятно зачем. Я ощущал его взгляд на себе даже отсюда — полный тяжелой тоски и укора, немой ненависти, которую он никогда не покажет — не потому, что боится, а потому, что, кроме меня, у него никого нет. Почти. И сейчас я не ревновал, потому что этому тоже научился. Я многому научился, живя с Курильщиком: быть добрее; целовать, когда не просят; целовать, когда просят; не называть больницы Могильником, не искриться неприязнью к Черному; не говорить, как психолог. Курильщик же научился не задавать лишних вопросов, не рисовать мой профиль, незаметно замазывать медведя. И видеть ужасные сны. Каждый день, делясь опытом друг с другом, мы сблизились незаметно, пока он не стал видеть девушку, которую называет Домом. Я попытался представить девушку, о которой говорил мне Курильщик. Наверное, красивую. Похожую на второй этаж, с ошейником, как у Псов, с запахом кофе, как из Кофейника, и с белой рубашкой, как у Фазанов. Представив белую рубашку, я даже засмеялся. Фазаны. Они жили по листу бумаги, и, клянусь, моя жизнь мало отличалась от их. Бесцветная, как их дневники. Качели скрипнули особенно громко, и я понял, что стал раскачиваться. Белая рубашка. Ошейник. Стены-татуировки. Бред, сказал я себе, все еще не признавая, что вовсе и не бред. — Я нормальный, а ты? — Я — нет. Заметил, что глубоко дышу. До боли в носу. Почувствовал, что завтра весь день пролежу в постели, пока Курильщик будет давать мне жаропонижающее и кофе. Он пьет только растворимый, постоянно, самый дешевый, дрянь чудовищная. Я почувствовал вкус так ярко, будто уже будто отхлебнул этой мерзости. И тут понял, что чувствую что-то еще. Пока я раздумывал над тем, что же, мое воображение занял Черный — гора мышц и полное отсутствие ума, сердитый взгляд и большой квадратный подбородок. И хриплые слова: «Передавай привет Курильщику», — за которые захотелось разбить ему как минимум нос, а потом хорошенько заехать прямо в челюсть ботинком, испачканным в местной грязи. Почти осел в носу запах чужой крови, когда ревность застряла большим комом в горле. Передавай привет. Сказал, не понимая, что это смешно — лицемерно оправдывать свое безразличие. Мысли уносили меня всё дальше в прошлое, через совместную квартиру, через пропахшие спиртом белоснежные кабинеты больницы и все время голые ноги со страшными шрамами, через крик Курильщика: «Сфинкс, я здоров!», — а после — через его же всхлип: «Оно мне все еще снится», — первое посещение общины, запах дряхлого дома и крики местной скотины, все дальше-дальше, и дальше! Потом отец Курильщика, и его снисходительное «Оставайся с нами». — А я что? — А ты оставайся. С ним. И отказать было нельзя, пришлось оставить то жалкое общежитие, чтобы съехать сначала к старшему Циммерману и его жене — зрелой болтливой сучке, любящей тыкать в окружающих длинным пальцем с ярко-красным ногтем, а потом — в пропахшую прошлым веком квартиру, но уже — вдвоем, только с Курильщиком. Уже после того, как он перенес первый свой «застойный период» — так это называл его отец, а я в ответ на это сдерживал смех. Засмеяться было нельзя — идти мне было некуда, но не то чтобы я боялся именно этого. Я боялся оставить Курильщика одного с безнадежным ожиданием чего-то или кого-то, со страхом снова уйти внутрь себя. Предать не только его, но и свои принципы и свои чувства я был не в силах. Правда, силы мои на исходе, и я услышал, как оно снова звало меня обратно. Большое и мохнатое, со светящимися зрачками, серое и многоглазое. И я знал, что все же войду и опять окутаюсь чужими переживаниями. А пока я мог раскачиваться на качелях, смотреть на плывущую над домами-многоэтажками серебряную луну, вслушиваться в воющих на нее собак и растворяться в ней. Прикрывая глаза и думая о том, что когда-нибудь мукам придет конец, и я снова встречу на своем лице в покрытом черными пятнами зеркале улыбку, и застывшую в глазах Черного зависть, и услышу возбужденный шепот Курильщика, просящего продолжать и делать, как надо. И сможет он двигать своими ногами и научится обхватывать ими мой пояс, и не почувствуется мне запах развалин Дома. Но это будет в будущем. А сейчас до меня доносились отголоски веселого гуляния пьяной компании из соседнего двора, сейчас меня ждут в квартире, и, когда я дойду, я, вероятно, застану Курильщика уже дремлющего в кресле над рисунком. На его губах еще не высохнут дорожки слез — их можно будет стереть осторожно, не разбудив и, если нужно, забрав кошмар. А потом самому можно будет увидеть этот кошмар, открыв на ночь окно и впуская в спальню часть двора — ту, часть которая не спит никогда и сейчас внутри меня тоже не спит. Двор стрекотанием сверчков заливал мои уши. Носил с ночным ветром и с шелестом волочащихся листьев по земле, готовой встречать суровую зиму. Загасил последнее окно и погрузил себя во тьму. И под завывание кошек раскачивал меня на качелях, выравнивая их плач шелестом легкого осеннего дождя. Но главное — он раскачивал меня, неожиданно смеющегося, все выше, и выше, и выше!