Призрак Дома

Дерганый он какой-то — вот что. Думаю, когда я доверил своему парню собственные бесконечные неврозы, я невольно его изменил. Он стал взрослее. Настолько, что не составляет труда представить его сморщенным стариком. Старость проглядывает даже в улыбке. Его смех, хриплый и с редкими покашливаниями, громыхает по моим барабанным перепонкам, хотя я выше сейчас на полтора десятка метров и нахожусь за каменными стенами. От грязного окна я отгораживаюсь тюлем. Так легче, на самом деле. Пусть преграда и кажется почти несуществующей, она помогает — не влезать в мысли Сфинкса. Ему надо просто проветрится, и я надеюсь, что ночная прогулка закончится для него всего лишь простудой, — и можно будет считать, что он легко отделался. Болезнь сможет ненадолго выбить из его головы вопросы. «Как ты себя чувствуешь?», «Опять она, да?», «Кошмар приснился?», «Снова началось?». Каждый день — когда я ем, пью кофе, пытаюсь рисовать или просто реагирую на что-то, по его мнению, не так, как надо. Однажды Сфинкс запаниковал, едва почуял от меня запах цемента, и ему даже в голову не пришло, что я был возле сырой стены подъезда. Не успел я заехать в квартиру — он только таращился круглыми глазами. Дерганый, говорю же. А еще он до сих пор верит, что я проливаю слезы из-за придурковатой девицы, напомнившей мне Дом. Если ему легче так думать — ради бога! Но собственная квартира для меня стала кабинетом психолога. Без перерывов и выходных. Что тоже действует на нервы. Последний раз поворачиваю голову к окну. Смотрю, как качели изредка попадают в свет фонаря, и на них слабо различается силуэт. Его я узнаю везде. И в последнее время все чаще хочу забыть. «Опять кошмары? — раздался из воспоминаний голос Сфинкса — обманчиво-спокойный и недоверчивый. — С ней?.. — Чуть погодя, после паузы для оценки моего настроения». «Все в порядке», — так же обманчиво-спокойно и недоверчиво, но теперь уже от меня. Больше, чем расспросы Сфинкса, я не люблю только лгать себе: странная девушка и правда приходила ко мне во сны, чаще в кошмары. И возникала из подсознания будто специально, назло. «Увидимся во снах», — так она сказала мне на прощание, а потом рассмеялась. Нет, не холодно или злобно — по крайней мере мне так не показалось. Просто расхохоталась своим неприятным низким голосом. Как после дружеской шутки. Возможно, самое страшное — то, что я действительно воспринял сказанное как дружескую шутку. Я и сейчас время от времени думаю, что это была шутка. Самая, сука, лучшая шутка на свете.

***

— Эй, — раздалось тогда у меня за спиной, в полушаге. — Прикурить не найдется? Я вздрогнул. Грубый голос сразу же создал у меня в воображении образ халды с заплывшими глазами и въевшейся в морщинистую кожу черной грязью. Стаж курения в этом скрежете слышался приличный, да и не только курения — страшно подумать, чем можно так спалить свои несчастные связки. В общем, пока я поворачивался, чтобы отказать, успел выдумать образ настолько мерзкий, что мурашки пошли по коже. Повернулся и охнул от удивления, спугнув разгуливающих по запыленному асфальту голубей. Я ожидал увидеть у себя за спиной кого угодно, но не… это. Женщину, нет, девушку моего возраста, — может, даже чуть младше. И она вызвала у меня такое отвращение, что я чуть не блеванул прямо ей на гриндера. Взгляд. В ее взгляде было столько злобного пренебрежения ко всему окружающему, что хватило бы заразить полгорода. Я сам начал чувствовать то же. Во все глаза вытаращился на незнакомку, пытался даже отвести взгляд, но спустя несколько мгновений снова глазел. Пытался понять, что меня раздражало больше, чем все остальное. Ярко-синяя шевелюра, такие же тени на полфизиономии. Наверняка за этим цирком скрывалось довольно симпатичное лицо, и от этого становилось еще хуже: у молодой красивой девушки просто не мог быть настолько гнусный голос. Белая когда-то рубашка. Накинутая на плечи выцветшая из черного в зеленый косуха с угрожающе блестевшими шипами. Шипастая пряжка на отвратном затертом ошейнике. Не то синяк не то засос на ключице. Мерзость, мерзость, мерзость. Но было в ней кое-что еще. Авторитет. Чувство главенства. По ней сразу можно было сказать, что только самоубийца решится перейти ей дорогу. Девушка излучала горделивость, предельную уверенность в себе. В памяти всплыл Сфинкс с его излюбленным сочувственным выражением лица. «Все можно — только осторожно». А потом — поведение, будто я пациент. Мерзкое подобие психолога. С ним невозможно находиться в одной квартире больше пары часов. А передо мной был не психолог и уж точно не его подобие. На ум приходило только слово «вожак». Мерзостный вожак какого-то мерзостного стада. Я сглотнул от тошноты. Все это пугающе, отвратительно соответствовало воспоминаниям. «Неужели с выпуска?» — подумал я и поежился от мысли, что они могут узнавать своих. Незнакомка тоже рассматривала меня. Пялилась то на куртку, то на ноги — с особым интересом. Ощупывала злобным взглядом мои кроссовки. От каждой секунды под этим рентгеном становилось не то что страшно, но очень неприятно. При этом такое странное торжество отражалось на ее лице, словно она искала среди толпы гуляющих по парку именно меня. А теперь, найдя, победно ухмылялась. Чернильные кляксы на ее запястьях оказались татуировками. «Нет, точно оттуда», — промелькнуло в голове. Она была из Дома. Вызвала во мне желание задать вопросы. И по одному виду ее было понятно, что она не из тех, кто вместо прямого ответа выдаст метафору про тлю. Незнакомка не Сфинкс. Но их кое-что объединяло. Они оба вызывали у меня неприязнь. Правда, девушка, в отличие от Сфинкса, — еще и интерес. Но я всего лишь бросил: «Не курю», — и почувствовал, что краснею. То ли от смущения, то ли от нарастающей злобы. Всегда краснел перед девушками. — Ты же колясник, — незнакомка сощурилась и хищно оглядела карман куртки, в котором, как назло, были сигареты. — Да еще и неправильный. Нервный такой, оглядываешься все время на прохожих разных. Такие, как ты, курят. И еще как! — Всего доброго, — огрызнулся я, но кривая усмешка незнакомки дала понять, что я её ни хрена не убедил. Поэтому я молча развернул коляску и под хриплое ржание поспешил уехать. Я сматывался от нее и не видел, в какую сторону еду. В голове держался этот омерзительный образ, но ярче всего были грязные синие волосы. И запах. До боли знакомый, но никак не всплывающий в воспоминаниях. Что-то незначительное, но вполне ощутимое. И каждый раз, когда ответ вертелся на кончике языка, какой-нибудь прохожий с криком отскакивал от меня, а я при виде этих злобных рож бесился сам. Узнают своих! Можно рассказывать в анекдотах. Как раз после моей оды Черному. Всегда, казалось, чем больше я вспоминал, где в Доме чувствовал тот запах, тем больше деталей забывал. Я продолжал двигаться и пытаться вспомнить, где видел ужасную незнакомку. Это лицо! Оно всплывало в памяти, словно мы с девушкой не пересекались, но визуально были знакомы. Как будто я видел это лицо, засыпая, или по телевизору. Может, цеплял взглядом на Перекрестке или рядом с каким-нибудь логом. Все они, девушки эти, в моей памяти остались красочным пятном из косметики и одежды. А еще плотного запаха духов. Вонь, от которой слезились глаза. Честно говоря, я мало общался с девушками Дома, если не считать обрывочные диалоги с Русалкой или Рыжей. Не клеилось у меня с ними. Еще я краснел, когда слышал их шепот и мерзкие ведьмовские смешки за спиной. И мне вечно мерещилось, будто обсуждают именно меня. А тут девушка с целыми ногами говорит мне, что я неправильный. Из Дома. Что я — неправильный. Этих сукиных детей не меняет даже Выпуск. Даже таких статных — все, как один. В чувство меня привела внезапная капля. И еще одна. И еще. Холодная, почти ледяная. Заморосил дождь, и стало хорошо — будто из меня вышел весь пар. Я вспотел, — видно, ехал долго и быстро. Когда упала еще одна холодная капля, глаза я закрыл невольно и улыбнулся. Сырость и прохлада заставили меня расслабиться и почувствовать себя лучше. Но от встретившейся девушки кошки всё еще скребли на душе. О моей вспыльчивости, конечно, можно было слагать легенды. Или, пока я сидел в проклятой квартире, у меня пропали все социальные навыки. Может, незнакомка и права была, когда назвала меня неправильным, — ноги-то и в самом деле ходячие. Почти. Вдруг по мне правда было видно, что я хоть и немного, но умею ходить. Возможно, она даже знала что-то обо мне из сплетен с другими выпускниками. Появилось желание узнать, что это за девушка такая. Неспроста я отметил ее как вожака. Вожака, который может кое-что объяснить. Внутренний голос кричал, что я, может, упустил что-то важное. А я уехал и в голове покрыл уже ее трехэтажным матом. Сначала реагировать, потом думать головой — так об этом отзывался Сфинкс и, зараза, был прав. Все время припоминает фразу, что я попортился. Я осмотрелся и понял, что нахожусь возле ворот — ряда старых кольев с перекладинами, покрытыми ржой. В них даже листья застряли. А на листьях осенняя желтизна. Старый парк. За оградой слышались брызги фонтана и повизгивания каких-то играющих детишек. Их смех и меня заставил улыбнуться. Я решил, что впервые за долгое время проснулся с тем же ребячески-наивным настроением и почувствовал свои ноги как что-то живое — не бесполезные отростки, которые разве что отрезать нахер. За воротами ничего не было видно из-за рекламного объявления, потускневшего от времени. «Провоцируем на отдых», — сообщала надпись. Я снова прыснул. Еще с утра я напугал Сфинкса своим «Пойду пошляюсь!» — слишком энергичным и уверенным. Как раз думал о парке. Место неплохое, на самом деле. Его главная дорога тянется до большого собора. А золотой купол сияет от самых ворот. Он блестел даже в пасмурный день. Какой контраст с окрестными задрипанными многоэтажками! Собор стоит на площади, которая и сама по себе мне нравилась, — конечно, если на ней не было толпы. Раньше можно было посидеть там и попытаться поймать вдохновение, сделать пару набросков. До того, как я перестал выходить из дома. Но все-таки самым ценным в той стороне был блошиный рынок. Полезное место, если знать, что, а вернее — кого искать. Я снова подумал о незнакомке. И о том, упустил бы я свой шанс обменяться парой слов, если б она не упомянула мои ноги. На блошином рынке ужасную незнакомку явно не встретишь, однако поболтал бы с человеком, который мог мне помочь. …Она расплылась в улыбке, едва заметив меня. Взглядом уже влезла в карманы моего пуховика, будто искала что-то ценное. И сама, наверное, уже прикидывала, сколько денег с меня можно содрать. Ее некрасивое лицо потонуло в косметике — если, конечно, это была не гуашь. Ярко-фиолетовая. Идеальные ноги были открыты, хотя по их неловким судорожным движениям угадывалось, что ей холодно. А потом до меня долетело грубое и противное «Ну привет, сладкий!». Здравствуй, Длинная Габи. Удивительный человек, с которого началось мое знакомство с женской половиной Дома. На ней же — хотя я смеюсь от мысли, что когда-то и представить себе такого не мог, — и закончилось. Старая добрая Габи, шлюшка, днем посапывающая над самодельными безделушками, а ночью работающая ради общины не покладая ног. На самом деле, конечно, в лицо я ей этого не скажу. Когда мы видимся, общаемся так приветливо, что это даже немного пугает. А еще Габи может помочь разок-другой деньгами, если я принесу какой-нибудь набросок. Мне несложно, а всякая наскоро накарябанная пошлятина расходится на блошином рынке вмиг: вкус народа — штука странная. — Помощь твоя нужна, — шепнул я, озираясь на проходящих мимо зевак и полуразвалившихся от старости бабулек-торговок. — Ладно? — Шепчешь! — весело присвистнула Габи. Мой вопрос так поднял ей настроение, что она аж засияла и надулась от важности. Но тут же с легким недоверием посмотрела на коляску. — Правильно-правильно. Здешним старушенциям лучше не знать. Я помрачнел. — Мне не нужны ни твои услуги, ни деньги. Между нами повисло неловкое молчание. Габи, судя по виду, было очень даже интересно, зачем еще она мне понадобилась: просто так мы виделись пару раз, когда скука нападала такая, что со Сфинксом общаться было совсем невозможно. А я соображал, как описать незнакомку так, чтобы Габи поняла. Не то чтобы я считал Длинную откровенно тупой, но порой до нее доходит медленно. Я почти буквально взорвался от негодования, когда понял, что, кроме цвета волос и злобных глаз, по сути, ничего и не запомнил. Только запах, который от присутствия Габи показался более знакомым. Мерзость. — Слушай, — почесав затылок, начал я, теряя уверенность с каждым звуком. — А ты… это… — Че? Все-таки просить о помощи Габи невыносимо противно. Во всем общении с бывшими домовцами я видел только унижение. Все время, когда я, буквально треща от неловкости, находил в себе силы приходить к кому-то за помощью, я умирал от стыда дома несколько часов. Странно, как я заставил себя решиться на расспросы о непонятной девке. А тут еще и домо… женщи… дев… Габи. Одна только кличка говорит все. Мои щеки горели. Я уже успел десять раз пожалеть, что сюда приехал и ищу приключений на полупарализованный зад. А ведь мог бы сидеть дома, страдать тихо-мирно и жалеть о несделанном. — Ну же, смелее, Алкоголик или как тебя там… Курильщик, — Габи нашла в себе силы выдавить игривую улыбку, но я почти услышал ее вечное «Колясники — мерзкая порода!». — Че хотел-то? — Ладно, — сдался я, едва мое желание расспросить Габи перевесило. — Ты… всех девушек Дома знаешь? Ну, из тех, что остались. — Ха! — Габи взвизгнула, и я понял, что она так коротко и резко рассмеялась. — Как же нет? Каждую неделю кого-нибудь да найдут — во всяких местах да во всяком виде! У Габи не только ни ума, ни красоты, но и стыда с совестью тоже не особо. Так что и юмор ее давно меня не удивлял. Но если она и правда не понаслышке знала что-то о девушках Дома — мне в помощь. Помощь, вспомнил я, и снова захотел выть. Больше, наверное, оттого, что сам нарвался. Однажды, подумал я, заплачу или за брезгливость, или за то, что связался с Габи. Но та девушка не лезла из моей головы. Коридор девушек был общим. Может, у них и были свои вожаки. Ужасная незнакомка, зуб даю, могла бы быть одной из таких — гордая, одним видом показывающая, кто на каком месте. При первом взгляде на нее можно было понять, что она особенная. А я упустил возможность поговорить. — А если серьезно… — Габи сощурилась с непривычной задумчивостью. — Да, встречались пару недель назад всем дружным коллективом, — и тут она снова хихикнула. — Из тех дев, что остались в городе или не скопытились, все были. А че?.. — Синие волосы? У кого-нибудь? — переспросил я и, окрыленный радостью, не сразу понял, что спросил достаточно громко, чтобы коллеги Габи начали греть уши. А после до меня дошло, что в моей руке треснуло что-то хрупкое из того, что продавала Габи. Я почувствовал, как узким ручьем капля крови стекла мне под рукав, и я поморщился от боли, которую не сразу почувствовал. Я даже не вытер ладонь и не извинился за испорченный товар. Габи склонила голову, но уже от подозрения и как-то… оценивающе. Она не испугалась — только говорила всем своим пафосно-напыщенным видом: «А что мне будет взамен?» И продолжала меня оценивать, когда подошел мужчина и за три копейки купил деревянную безделушку, похожую не то на колченогий пень, не то на страдания человеческие. Длинная поглядывала на меня, даже вытягивая за деньгами белую, как в муке, ладонь. А после снова сложила руки в боки. Мысль лампочкой зажглась в ее голове. Габи игнорировала бормотание мужчины, и с каждой секундой он раздражался вместе с ней, странно на меня поглядывая. — Я продам картину, если надо, — повторил я, стараясь говорить тише. Мужчина-покупатель удивленно посмотрел на меня, как будто внезапно узнал, и поспешил удалиться. — Ладно, — вздохнула Габи. — Какие волосы, говоришь? Синие? Нет у нас таких. И цвет такой никто не любит, вот! — Не может быть! — запротестовал я. Из легких ненадолго пропал воздух. — Вспоминай! Перекрасился кто, может?! — Да нет у нас таких, че привязался? — воскликнула Габи, но заметно притихла и в один момент приблизила свое неприятное лицо к моему. — А тебе-то че? Ты больше не по этому своему делу?.. Или… — Я просто встретил одну, — перебил я, разочарованный ответом и снова подумавший, что зря затеял поездку, — рисовать только попусту надо. А что скрывать было в тот момент? Девица, видно, просто сумасшедшая немного попалась, а я опять — Дом все, он! Думал об этом позоре больше Сфинкса. — Принял за вашу. Ошибся. Уж сильно походила. Габи выглядела не менее разочарованной, чем я: не каждый день тебя лишают сплетен, тем более что жизнь твоя и так однообразна донельзя. Я высокомерно осмотрел то, что продавала Габи. Такое же никчемное дешевое… нечто, нужное только полутронутым мужичкам вроде того, что был тут с минуту назад. Я был уверен, что и сама Габи это понимала, несмотря на всю свою недалекость. Только это не спасало. Она-то действительно работала ради пропитания общины, — фактически, одна из немногих. Тут только посочувствовать. В лучшем случае за вырученное можно было купить буханку хлеба. Это оправдывало ее вторую работу. Я с интересом подумал об общинных. Сам я к ним относился не лучше, чем к дворовым собакам, собирающимся в стаи. Голодным бедным дворовым псинам. Которые еще позволяют себе лаять-смеяться надо мной. Сидя в еще пущей грязи. Я решил, что обязательно съем пирожок другой, когда кто-нибудь из них подохнет от голода. Еще минуты полторы я пялился на предложенный товар. Даже жалеть всю эту кучку стало стыдно. Мало кто из них пожалел бы меня. — Знаешь, — сказал я Габи, — я нарисую две картины. Просто так. — Спасибо, — поблагодарила Габи после короткой паузы, но подозрение в ней никуда не делось. — Мы… — Это не ради вас, — перебил я и ужаснулся оттого, что мой голос стал дрожать. — Не ради всех вас. Без слов прощания (все равно не умею прощаться) я развернул коляску и поспешил было уехать, пока не разрыдался. В груди защемило оттого, что дома меня ждет не кто-то другой, а Сфинкс. Человек, к которому я привязан, как стальным тросом. В то время как мог быть далеко от этой дыры и не вспоминать о ней даже в кошмарах. Я иногда задумывался над этим и не мог сдерживать слез. Часто спрашивал себя: «И чего же я жду?» Но идти оставалось только в общинный свинарник, где свиньи и в загонах, и в жилище. Противно оттого, что Габи теперь думает обо мне как о сумасшедшем, а я — понадеялся так просто уехать от нее, не испортив себе настроения. Однако она успела окликнуть меня, и я услышал, как она цокает своими тонкими шпильками. По обжигающему дыханию почувствовалось, как она приблизила губы к моему уху, и с некоторым злорадством сказала: — С ним все в порядке, — она не смеялась, но я был уверен, что ей хотелось едко захихикать, чтобы насладиться моей реакцией. Боюсь, она этого себе не позволила только чтобы не получить от коллег репутацию обидчицы бедных колясочников. И ее можно понять — репутация у нее была ужасная даже среди своих. Потом Габи добавила: — Он ждет… — Его проблемы, — огрызнулся я. — Ты че это? — спросила Габи, то ли искренне удивленная, то ли мастерски маскируя издевку. — Плачешь?..

***

Тяжелый скрип двери приводит меня в сознание, а за ним шаги — тяжелые, шаркающие, и мне на секунду кажется, что пьяные. Будто ноги не слушаются своего хозяина. Дверь захлопывается с грохотом, который еще долго отдает звоном в ушах. Во тьме коридора вижу блик на лысине. Сразу же отворачиваюсь и зажмуриваю глаза, из-за чего мелкая слезинка скатывается по щеке. Стараюсь этого не замечать, и спрашиваю как можно дружелюбнее: — Спать? — Спать, — соглашается Сфинкс тихо. Я уверен, что он догадывается, о чем я думал. Делает попытку не выдать себя и после паузы добавляет: — Горло чешется. Заболит, наверное. — Хорошо, — шепчу я. И действительно считаю, что это — хорошо, но пытаюсь говорить мягко и заботливо. — Я приду позже. Можно погружаться в мысли и мечтать о лучшей доле, игнорируя тиканье часов, напоминающее, что время не стоит на месте и я его трачу впустую. Тут я много думаю о том, что я мог бы сделать полезного, вместо того, чтобы бессмысленно выжимать из себя страдания. Но темнота обостряет слух, и я слышу кучу разных вещей: часы, гудение холодильника. Но отчетливее всего — шаркающую походку Сфинкса. Он подходит медленно и боится сделать лишний шаг. Мне иногда кажется, что он боится меня — своего парня, слабого, беспомощного и едва ли способного поднять на него руку. Губы Сфинкса, сухие и обветренные, оставляют ожог на щеке. Я пытаюсь улыбнуться так, чтобы лишнее движение не вызвало рвоту. Дышу всей грудью и одобрительно киваю, показывая всем своим видом, что все в порядке и я действительно скоро приду. — Доброй ночи, — стиснув зубы, говорю я после того, как прочищаю горло. Сфинкс желает мне доброй ночи в ответ и ищет в моем взгляде что-то. Я не знаю, зачем он каждый раз всматривается в мои глаза и смотрит так глубоко, что, кажется, еще секунда — и я расскажу ему все, что чувствую. Но я знаю, что в моих глазах нет того, что он пытается отыскать. Нет и не будет. Я выгибаю обе брови и всеми силами стараюсь показать удивление. А после мой парень замечает опухшие глаза и не хмурится, потому что ожидал этого, — только вздыхает и еще раз желает спокойной ночи. Но до ужасной приторности нежно, словно просит прощения. Я зову его, когда он уже почти выходит с кухни и уж точно не ожидает. Сфинкс оборачивается и смотрит с интересом. — Эй, — говорю я и удивляюсь жесткости, проявившейся в голосе. — Я же говорил, что ты нехорошо выглядишь. Сфинкс ничего не отвечает, а глаза его блестят легким испугом. Сфинкс уходит, а щеку у меня все еще жжет. Чувствую себя хорошо, только когда слышу часы. Ненавижу разговоры со Сфинксом, но тишину — еще больше. И все-таки хоть что-то скрашивает мое одиночество. Я могу выдохнуть, но не чувствую себя хорошо. Становится лучше, когда я понимаю, что нахожусь возле раковины — и тру щеку холодной водой, беру салфетку, вытираю мокрое место и с отвращением выкидываю ее в мусорное ведро. Смеюсь. Теперь не жжется.

***

Мои ноги заливались болью, а сохранять ритм с каждой секундой становилось тяжелее. Возможно, я бы даже задохнулся, если бы не прохладный ветер. Он легким потоком дул в лицо и отвлекал от упражнений. Правая нога была полуподвижной, но каждый вырисовываемый ей миллиметр давался с трудом, так, что перехватывало дыхание. Я даже иногда всхлипывал, отчего некоторые из прохожих с интересом смотрели на меня. Стараясь не обращать внимания, я вновь шевелил ногой. А потом опять слеп от боли и повторял сначала. Редко я решался на что-то «опасное». Так называл это Сфинкс — поэтому не смел упражняться дома. Но в старом парке, по другую сторону от рекламного щита, можно. Решился. Я сжал ручки коляски, перед этим спустив ноги с подножек. Ноги держали меня редко, и дикая боль не давала мне стоять в таком положении долго, даже если получалось стать. Я приподнимался на руках и до крови кусал губу. Чувствовал упирающуюся в асфальт подошву. Для меня это затмевало любую боль, и внутри что-то поднималось так высоко, что я старался улыбаться сквозь слезы. И глядел в глубину посадки возле забора, рассматривал далекие расплывающиеся ели. Зеленые кучерявые верхушки. Где-то очень далеко. Через несколько секунд я снова рухнул на сидение коляски, всхлипнув от боли. Но клянусь, в тот момент я даже засмеялся. Потому что почувствовал себя ходячим. И сделал для себя вывод, что не зря решил прогуляться с утра. Когда-то я смогу так же, как они. Они — все люди вокруг. Смех детей заливался в уши, а глухой топот мужских ботинок и звонкий цокот женских шпилек давал то чувство, которое спасало меня от всех тяжелых дум. Оно оправдывало не только существование квартиры со Сфинксом, но и мое существование в целом. Как многие из тех, что меня окружали в тот момент, планируют начать новую жизнь с понедельника, первого числа месяца или после праздничной ночи, так я планировал начать новую жизнь с того момента, как сделаю первый шаг. И идти дальше. Разговор с Габи мне ничего не дал, но давало то, что я видел вокруг. Что-то по-настоящему прекрасное. Нечеловеческое, одновременно отсутствующее и присутствующее везде, и прежде всего — во мне. Там, где многое забыто. И если бы это спасло меня от… — Тренируешься, — за моей спиной раздался сиплый голос. Тот самый, в этом не было сомнения. Тот самый голос, от которого я оробел впервые и от которого оробел сейчас. И впервые я почувствовал свои волосы ледяной шапкой. Мои глаза закрылись сами собой, будто происходящее внезапно стало сном. — Это называется реабилитация, — продолжал говорить голос. — Я была в похожем состоянии. Теперь она стояла передо мной — та же надменная девушка с синими волосами. Ужасно знакомый запах снова витал в морозном воздухе. Снова оно — нечто далекое и едва уловимое, близкое и удаляющееся, как мираж. Из рукава ее рубашки черной кляксой выглядывала голова какого-то животного, похожего на быка или собаку. Вернулась и улыбка — гнусная, насмешливая. Только при виде этой улыбки я больше не чувствовал тошноты, как во время нашей первой встречи. Противно не было. — Ты меня искал, — сказала девушка, и ее выражение лица стало суровее. Я ничего не ответил. У меня с самого начала сохранялось предчувствие, что мы еще встретимся. Так что я не был даже особенно удивлен. Продолжая сохранять молчание, я пытался предугадать, что мне еще скажет девушка. Чувствовал нечеловеческое воодушевление. — Я была колясником, — проговорила она, и мне резануло уши слово «колясник»: так говорили только в Доме, в то время как все остальные называли меня колясочником. — Давно, но будто бы вчера. — Вы неплохо ходите, — похвалил я и взглянул на ее ноги. Они были обтянуты кожаными брюками. Не люблю светские разговоры, а все проворачиваемые до этого в голове вопросы съело ощущения нашего иерархического (так сказали бы в Доме, я уверен) неравенства. Будто я снова нахожусь в плотном полумраке Четвертой и сжимаюсь от каждой ноты гитары Слепого. — Долго лечились? Девушка со странным интересом посмотрела на меня, показывая, что я задал именно тот вопрос, которого она ждала с самой первой встречи возле парка. И, прикусив нижнюю бордовую от помады губу, она присела на корточки возле меня — так, чтобы наши лица были на одном уровне. И с вызовом прошептала: — Разве это имеет значение? — она обращалась не то ко мне, не то ко всему окружающему, все так же улыбаясь. Гордо, с достоинством. В разговоре с такой даже самый сильный скажет: улыбаться здесь имеет право только она. — Ведь время не течет, как река, в которую нельзя войти дважды. Когда тебя бьют под дых, из легких будто выходит весь воздух и ты сгибаешься пополам с раскрытым ртом, пытаясь словить хоть немного кислорода. И чувствуешь себя в этот момент беззащитным, так, что любое движение может добить тебя. В этот момент я испытал похожее чувство и не знал, чего во мне больше — растерянности или облегчения. Она была оттуда. Совершенно точно. Эти слова крутились в моей голове, и даже то, почему Габи солгала мне, становилось несущественным. Главное — девушка передо мной, и с ней можно поговорить. — Знаешь, как дальше? — спросила девушка. — Нет. — Я пожал плечами и понял, что снова пялюсь на нее во все глаза. Но на этот раз даже не подумал отвести взгляд. Что-то в незнакомке меня притягивало. Что-то до ужаса потустороннее. Она это заметила и выглядела довольной. — Но мой друг… — Друг? — девушка не дала мне закончить. — Мне кажется, ты меня снова обманываешь. Эти слова не сопровождались злобным взглядом или упреком — на ее губах блеснула усмешка. Так дети с интересом наблюдают за питомцами. И мне под этим взглядом стало неуютно. Облачка пара вылетали из ее рта, и мне показалось, что стало прохладнее. Неуютно стало еще и потому, что про нас со Сфинксом ходили всякие слухи — и, что хуже, большинство из них были правдой. Видимо, она сразу меня раскусила, как только заметила. Возможно, ей даже рассказывали обо мне — да хоть та же самая Габи, в адрес которой про себя я уже сказал пару крепких слов. Я обернулся на всплеск лужи. Снова парк и веселящиеся дети, свежий воздух, пушистые зеленые елки — и я с ужасом понял, что все мои мысли опять заполонил Дом. То самое здание, которое, несмотря на оставшуюся после него труху, жило в моих воспоминаниях целым и невредимым. Я не видел Дом после его разрушения, но впервые за много время действительно задумался, как он выглядит сейчас, ставший пылью и обломками. Но сейчас передо мной были люди и деревья. Уж точно никаких разрушенных интернатов. — Откуда вы узнали? — нахмурился я. — Габи сказала? — Габи? — переспросила незнакомка и ухмыльнулась. — Я ни с кем не общаюсь. И уж точно не знаю, кто это. Своих я отмечаю по-своему. Я вгляделся в ее лицо. И чем больше смотрел на эти резкие черты, тем сильнее разрасталось чувство тревожности у меня где-то в области желудка. Оно увеличивалось с каждой репликой и буквально кричало уезжать, пока не поздно. Позывов снова развернуться и смотаться куда глаза глядят не было, но на всякий случай я отъехал. И каждый сантиметр дороги порождал во мне все больше подозрений. «Бред», — сказал я себе. И чем больше думал о том, что это бред, тем сильнее сомневался и съеживался. — Так долго вы лечились? — спросил я, чтобы перевести тему. — Я все еще не уверена, что здорова, — ответила она, и впервые на ее лице проскользнула задумчивость. — Много, много чем я болела. Было время, когда я была здорова. Но это плохо. Знаешь почему? Девушка опять подошла ко мне и приблизила свое лицо к моему — еще плотнее. И я увидел ее глаза. Неприятный отблеск в них. До сих пор искренне надеюсь, что мне показалось, но вот то, что мне точно не показалось, — тот самый долбаный запах. Который я все не мог вспомнить. — От здорового тебя больше проблем, — прошептала девушка. Почувствовав, что я покрылся холодным потом, она продолжила: — Чувствуешь запах, да? Выпей. — Она протянула мне неизвестно откуда взявшийся стакан. — Станет легче. Я взял стакан и ужаснулся: запах действительно был такой же, как от девушки. Даже не хотелось думать, откуда взялось это дерьмо, — я готов был поспорить, что минуту назад стакана еще не было. Если честно, я не склонен мистифицировать плоды моей невнимательности, а потому просто заглянул внутрь. И ужаснулся снова. Перед глазами всплыл Кофейник — со всеми его тусклыми китайскими фонариками и симпатичными круглыми столиками. Полыхнула его кровавая краснота и покрашенная барная стойка, которая на самом деле была несколькими кафедрами. Из-за нее на меня зырил своими мелкими глазками пухлый толстощекий Кролик и, хмуря брови, недоверчиво рассматривал мою обувь. Так все и было — до взрыва, когда я сидел за одним столом с Лордом и еще кем-то неразличимым в памяти. Мы беседовали о том, куда меня переводят, — и пришли к выводу, что в Четвертую. Там и начался мой кошмар. А сейчас передо мной — та самая жидкость. Ее налили немного, но даже этого было достаточно, чтобы повертеть носом, а рукой отодвинуть стакан. Ужасная дрянь, даже название блевотное. «Лунная дорога». Так это называли. Она… оно плескалось на дне стакана и завораживало запахом. Какая-то дурь, о которой ходили байки о реках и дорогах к луне. За эти рассказы, вероятно, жижа и получила свое пафосное название. Я принюхался. И услышал. В одно мгновенье исчез смех детей и стук ботинок прохожих по асфальту. Я даже не слышал тяжелое дыхание незнакомки. Теперь я слышал нечто другое. Похожее на шелест деревьев — только он исходил не от насаждений неподалеку, а прямо из стакана. Он был спокойным и отдавал постукиванием сухих веток друг от друга. Часть из них ломалась и падала на высохшую листву. Она приглушала падение, но некоторые сучья хрустели уже на пологе. А полог… полог был травяным. Иногда я слышал всплеск луж и звуки, которые издавали неизвестные мне животные. Они ходили по листьям и осыпавшейся хвое, некоторые лакали длинными языками воду. С подвижных челюстей неведомых зверей что-то с неприятным хлюпаньем падало обратно в лужи — вязкое, как ил, и наверняка слизкое на ощупь. Оно падало, и брызги летели в морды зверей, а те недовольно фыркали и бежали обратно в чащу — темную и непроходимую. Там ухали филины, которые мне почему-то представились одноглазыми. Я глубоко вдохнул и почувствовал запах смолы и раздавленных спелых ягод. Их плоды будто тянулись к моему носу. Что бы там ни было, оно звало меня. Чувствовалось то, чего я не знаю, — необычный запах. И он вернул ощущение, что все запахи леса не на самом деле, понарошку. Так хотелось думать. Снова вырос парк и деревянные лавочки на краях дороги. За ними показались деревья, которые были намного меньше, чем те, которые я почувствовал. Если так можно выразиться. Я ощутил каплю жидкости на губах. Меня как окатило ведром холодной воды. Так, что я выпустил стакан из рук, и он с громким звоном разбился. А я принялся растирать обратной стороной ладони губы. Оно коснулось меня — а я не хотел иметь с этим дело. Пялился теперь круглыми глазами на незнакомку. И думал, что нескоро теперь забуду это влечение, этот чудовищный соблазн. На ум приходило словосочетание «соблазн уйти». Девушка не прекратила ухмыляться, но смотрела на меня, скорее, сочувственно. Ожидала такой реакции. — Ничего же не произошло бы, да? — спросил я и поразился дикому испугу в своем голосе. — Ты прав, — кивнула она, но как-то странно. Я ей не поверил. — Выпей — и ничего не будет. Ты же веришь в это, так? Так давай же! У меня есть еще. Пей! И мы посмотрим. Я достал пачку сигарет из кармана, забыв о том, что несколько часов назад уверял, что не курю. Глубоко втянул в себя дым и немного успокоился. А незнакомка… Она смотрела на меня с пониманием. Долго изучала сигарету, которая дрожала у меня губах. Наконец, улыбка сползла с ее лица. Девушка нахмурилась и посмотрела на меня с укором. В ее лице я прочитал: «Трус! Ни за что не выпьет еще». Мне самому не было стыдно — только приходила мысль, что надо мной просто кто-то решил подшутить. Может, я своими убеждениями кому дорогу перешел, мало ли что. Но мы — я и девушка — оба понимали, что это только утешение. Жалкие слова, чтобы скрыть правду, которая уже вертелась на языке и никак не хотела срываться с губ. Ошейник. Татуировки-надписи. Куртка. Рубашка. Запах Кофейника. Это ужасно смешно. Скорее, просто ужасно. Снова стало дурно, и не спасало даже курево. — Почему ты врешь мне, Курильщик? — поинтересовалась девушка. — Я хочу правды, как и ты. Кого ты назвал своим другом? — Своего парня, — сказал я и почти захныкал от последнего слова. Она снова посмотрела на меня разочарованно, но уж точно не раздраженно. Было видно, что она, в отличие от Габи, обладает немаленьким терпением. И, наверное, именно поэтому она продолжила разговор: — Опять врешь! Этот день был рекордным по количеству нервных срывов. Мои руки судорожно искали коляску под собой, а, находя, елозили по ней. Я пытался отъехать назад, а когда мне удалось — незнакомка продолжила. — Каково это?.. — Что — каково? — почти заорал я и опять почувствовал на себе чужие взгляды. Руки тряслись дико, но я попытался сжать их в кулаки и смотреть прямо и твердо. Девушка, вопреки моим ожиданиям, не стала ко мне подходить. — Каково ненавидеть того, с кем проводишь большую часть времени? — Я оцепенел и продолжал слушать, как она мурлыкающим голосом говорила мне назло. — Каково — говорить, что любишь, тому, кому желаешь исчезнуть? Каково мечтать о жизни с другими людьми, понимая, что ты им не нужен? — Я ощутил, как слезы текут по щекам, и их было так много, что девушка расплылась в моем взгляде мутно-синим пятном. Но она продолжала говорить. — На все три вопроса ответ один, Курильщик. Бывает, увидев что-то однажды, мы привязываемся к этому навсегда. — Какое у тебя прозвище? — спросил я, проглотив слезы, а оставшиеся вытер рукавом. — Ты еще не понял? — девушка громко рассмеялась. И тут я с ужасом заметил, что прохожие почему-то не замечают ее и иногда проходят прямо между нами. — У меня нет клички. Но от меня сложно уйти. Крепкое словцо уже почти сорвалось, но я, собрав оставшуюся волю в кулак, попытался развернуть коляску и двинуться вперед. Но она будто завязла. Даже не тронулась. А потом на мои плечи опустились ледяные руки. — Я же сказала, — шептала девушка. — От меня сложно уйти.

***

Я чувствую, что до колкой боли в руках сжимаю мешочек с амулетом — то немногое, что я по-настоящему ценю и всегда ношу с собой. Единственный раз, когда я позволил себе придать значение обыкновенной вещи. И именно в этот раз я обжегся. Мои слезы капают на мешочек, и большим пальцем я стираю темные следы от слез. О моем амулете никто не знает — ни о месте, ни о том, что замурованный в бархатную ткань амулет вообще существует. Даже Сфинкс. Тот, кого я иногда отвораживаю и проклинаю, зная, что будет только хуже. Она придет ночью. Как всегда. Во сне. Даже, когда ее не видно, я знаю: она поблизости и смотрит. Не знаю, схожу ли с ума. Знаю, что рано или поздно Сфинкс меня доконает и я ничего не смогу с этим сделать. Девушка была права. Я слишком завишу от него, чтобы выгнать или уехать. Не материально — иначе все было бы слишком просто. Многие из жителей общины поймут, если им рассказать. Пытаюсь сделать шаг и с грохотом падаю на кафель. От резкой боли все расплывается перед глазами. Треснула губа. Слизываю соленую кровь и продолжаю рыдать. Все еще держу мешочек в руке и шепчу имя. Когда все исчезает во тьме, последнее, о чем я думаю, — встреча с ней. И я к ней готов. Более того, когда-нибудь я пойму, чего она от меня хочет. Никто не знает о моей с ней связи.