Призрак Дома

Нельзя предавать одного, чтобы защитить многих. М. Петросян «Дом, в котором…»

— Пожалуйста, переживи эту ночь. В общем... Вышел небольшой скандальчик. А этим советом мой собеседник и закончил разговор. Забавно, он и не подозревал, наверное, что я каждую ночь себе это повторяю. А всё почему? Потому что я влип. Несколько лет назад, когда я был еще домовским соплежуем, я вообразил себя охереть каким героем. И за пьяным разговорчиком обещал: «Да че ты, прорвемся!» Связал себя и поставил крест на своей жизни клятвой, исполнить которую не мог. Честно? Я пытался. Украл тот чертов автобус, чтобы иметь хотя бы временный кров над головой (спать сидя — так себе занятие), заставил себя и всю мою стаю отдать мозги на промывку какой-то секте, в устои которой я и не вникал — нужно ли было? А все ради куска хлеба. Что еще я мог сделать? У меня нет богатенькой бабули, которая внезапно может умереть от рака и оставить мне в наследство такие суммы, что каждому хватило бы на квартиру, дачу и две машины. На мне висело дохрена голодных ртов. И каждая испуганная шавка с головы до пят пропиталась животным страхом, собственной беспомощностью и трепетом перед зомби из кэмпинга. Да-да, перед теми самыми, которых отрыл Рыжий, черт его дери, перед выпуском. Никто из наших и слова тогда не сказал — все, как один, пошли в сторону обрыва, следуя за призрачной морковкой перед носом. Это сейчас все осмелели и поливают меня говном, как только могут, — раньше ноги целовать готовы были только за то, что благодаря мне не засыпают с пустым желудком. Собственно, они и сейчас не подыхают с голоду только благодаря мне. Отличие лишь в том, что стараниями Рыжего каждая сука считает меня деспотом, который один во всем виноват. И, главное, не жаловался никто до недавнего момента. Им всем лишь бы не в Наружность, лишь бы не продолжать губить жизнь себе и родителям. Ходить под куст и пользоваться листьями лопуха? Пожалуйста. Ночевать в доме, где в любой момент на тебя упадет крыша? Не вопрос. Несказанным везением считать одно сырое яйцо в день на двоих? О чем речь, дружище! Но лишь бы, сука, не в Наружность. Боже, как я устал от всего этого говна… Каждый вечер я думаю о том, почему я все еще здесь, почему помогаю тем, кто желает мне смерти. Неужели из-за обещания, которое я дал несколько лет назад? Из-за этого обещания я каждый день рискую вместе с едой получить отраву? Из-за этого обещания я вижу цивилизацию пару раз в месяц? Из-за этого обещания я в свое распрощался с самым дорогим мне человеком — с тем, кого, возможно, любил? Да хрен с ним, может, и не любил, но точно видел в нем того, кто может принять и поддержать, думал о нем за сигареткой каждый вечер. И со страхом отгонял эти мысли, потому что они «мешают общей цели». Только вот сейчас от общей цели не осталось ничего, а тот самый человек, как и все остальные, желает мне смерти. Да, старина Черный, это всё — из-за долбанного обещания и твоих херовых принципов. А еще оттого, что ты одумался слишком поздно — когда Рыжий осмелел и начал чуть ли не в открытую настраивать против тебя народ. Рыжий вообще история отдельная. Я задней мыслью понимал, что два вожака на одном месте — так себе политика. Но при всех ужасных сценариях такого я не ожидал. Желание взять в свои руки главенство настолько вскружило голову этому крысиному отребью, что он однажды начал вливать говно в уши моим же ребятам, псам. И судя по тому, что его послушали все, оратор из него всяко получше меня. На самом деле, причина такого резкого перепада ясна — я никогда не скакал вокруг местных. Чтоб Черный утер кому-то сопли? Накормил с ложечки или прочитал сказочку на ночь? Очнись, мудак ленивый, ты знал, на что шел! И бла-бла-бла. Не любит таких народ. Только вот иначе с ними никак. Нет, все-таки я зверски устал. Теперь понятно, почему я почувствовал такое облегчение, едва приволок сюда Курильщика? Это был своеобразный бунт: что бы ни требовали, ни ждали от меня местные, — я поступаю так, как надо. Может, приводить сюда Курильщика и небезопасно для нас обоих, но, черт всех дери, как же легко дышится от мысли о том, что я могу сделать что-то и для себя самого! Но тут уж не скроешь, слишком много воды утекло с момента нашей последней встречи. Я это понял, когда Курильщик разбил мне кулаком нос с первого же удара. И никаких тебе приветов. Отрезвляет, знаете ли. И каждый новый удар его был, как глоток свежего воздуха. Именно поэтому я не смею сердиться или, прости господи, обижаться. По крайней мере не за это. Я понял, что не пущу его домой, когда он, уже успокоившись и даже попытавшись вытереть мне кровь снегом, — какой заботливый! — то ли проныл, то ли провыл: «Че-о-о-орный, я не хочу домой, Че-о-о-орный». Фу. Вспоминать — тошно и жалко. Но тем не менее я без лишних слов забрал его сюда. Бедняга заснул по дороге, поэтому до комнаты я шел с ним на руках. Естественно, это не осталось без внимания местных. На каждый скрип доски — шепот сектантов. Мерзость. Курильщика я положил на диван, а сам сел в кресло, что было напротив, — фактически, в шаге. Комната простора для действий особо не давала. Эти несколько квадратных метров были больше остальных комнат ну максимум раза в полтора. Меня ненавидят и за это, ха. Всю ночь я не смыкал глаз, хотя чувствовал дикую сонливость, — до самого рассвета, когда стало понятно: утро будет таким же, как и встреча, — слишком холодное. И я все еще не верил, что передо мной лежит человек, о котором я думал каждый день. Этот человек оклеветал меня, как только мог, изговнял во всех своих историях и предпочел жить со Сфинксом. Он ненавидит меня и всех, кого я знаю, а пришел сюда, только чтобы не вернуться домой. Может, еще и затем, чтоб подсыпать мне яд в кофе. Вот он, лежит передо мной, и говорит во сне. Спрашивает кого-то: «Зачем ты ко мне приходишь?» — раз за разом. Ворочается так, что чуть не валится с дивана. Наверное, мне стоило злиться. Но я чувствовал только облегчение и сонливость. Может, злость придет потом. Не знаю. Я знаю, что мне чертовски жаль. Нас обоих. Похоже, мы оба застряли в глубокой жопе. Я даже не знаю, что может быть хуже. Пожалуй, только то, что Курильщик был и остается моим самым близким человеком. И вот так, застыв в ободранном кресле, но качаясь между жалостью к Курильщику и жалостью к себе, я провел ночь до первой предрассветной серости. Ближе к утру, когда температура упала настолько, что трясти начало даже меня, пришлось укрыть Курильщика пуховиком. Я понял, что все-таки заснул, когда меня разбудил детский крик. Он заполнил собой всю общину внезапно и унес меня в место, куда попадают все, кто только что проснулся от дикого ночного кошмара и не понимает, где находится. День был в самом разгаре. Отраженный от снега свет лился в комнату и слепил глаза. За дверью уже шумел коридор. Оконная сетка цедила смех со двора. Всё, как всегда. Крик звучал и звучал, и никто не мог успокоить мерзкое орущее существо. Где его должные родители?! Честно? Я бы эту срань в луже топил сразу после рождения и, клянусь господом, спал бы спокойно. И за это убеждение меня уже успели дружно осудить. Причем в основном это были те, чей желудок больше всего пострадает от нового рта. Дети тут, что удивительно, выживали, и чем больше их становилось, тем лучше я понимал: никогда не заведу ребенка. Даже в страшном сне. К слову, о снах. Я окинул взглядом диван и понял, что Курильщик не спит. Он лежал с закрытыми глазами, но не спал. Я был уверен. Такими родители застают своих детей, когда те стараются притвориться спящими. Чтобы от них отстали. Такими я застаю крысят и щенят, когда те стараются сделать вид, что все в порядке. Чтобы никто не подумал, что они опять говорили обо мне. — Господи, — прошипел Курильщик, мучительно потянувшись, — вы еще и размножаетесь… И тут я понял, что Курильщик распинается не в пустоту. Он знал, что я не сплю, и давал понять это. Стало волнительно и жутко, как всегда перед разговором, который не сулит ничего хорошего. И сейчас, уже при свете дня, я мог лучше разглядеть Курильщика. Его лицо было каменно-спокойным. Бледное и без единой морщины. Будто на труп смотрю, честное слово. Это тоже пугало до черта. Последний раз я видел его так отчетливо только в утро нашего выпуска. Он был ошарашенным, испуганным и обиженным. А я, глотая вместе со слюной горечь, гранитной крошкой оседавшую на стенках глотки, плелся к выходу. С каждым шагом оставляя надежду на светлое будущее все дальше и дальше. «Потому что так будет лучше», — говорил я себе и тогда, выпускным утром, и задолго до этого. Да, я несколько месяцев разрабатывал план, как стану сектантом. И был уверен, что это единственный выход. Если не считать жизни под мостом, разгула, пьянства и убийств топором зевак, у которых можно было украсть деньги. Чтобы продолжать жить так же. Аж блевать охота. Курильщик изменился настолько, что я, может, и не узнал бы его. Если бы не был уверен, что на диване лежит именно он. И, черт возьми, я никогда не прощу ни Дому, ни уж тем более Сфинксу то, что случилось с ним. Это нелепо. Это страшно. Круглощекий, румяный Курильщик из прошлого, с искрой и огнем в глазах и живым голосом, не имел ничего общего с лежащим передо мной… клоном. Да, именно так. Тот, что лежал передо мной сейчас, — как неудавшаяся, забракованная на заводе копия того Курильщика, о котором я вспоминал каждый день все эти годы. Эта копия была пустой, высохшей, тощей, как сама смерть, и в ее голосе слышалось презрение ко всему живому. Конечно, чем больше я отвлекался от мыслей о Курильщике все эти месяцы, тем сильнее они лезли в мою голову. Но ни в одной, ни в одной он не выглядел так ужасно и измученно. Хотя мы нашли друг друга — сектант и сумасшедший. И это смешно. Правда смешно. Крик ребенка начал стихать. И возня в коридоре постепенно прекращалась. Ну, еще бы: в такое время в этой части дома делать было нечего. Сейчас во дворе работы много будет. Один снег до вечера расчищать будут. Впрочем, никто из этих говноедов сейчас не важен. Подумав об этом, я встал с кресла и чуть не рухнул обратно. Всё, что могло затечь, затекло; громче всех возмущалась спина. Поэтому я поспешил сесть на новую поверхность — на диван. Благо Курильщик разгадал мое намерение и успел привстать до того, как рядом свалится моя туша. Я лишь удивился тому, что не упал по дороге прямо в раскачивающийся мир. Сказать, что каждую молекулу воздуха заполонила неловкость, — ничего не сказать. Мы сидели рядом, будто под веществами трахались всю ночь, а наутро протрезвели. Удивление и ощущение нереальности происходящего. Мне с диким скрежетом ломилась в голову мысль, что Курильщика тут быть не должно и что он лишний. Я старался прекратить об этом думать — и не мог. Курильщик сидел поджав ноги и старался не смотреть мне в глаза. Исходящий от него дискомфорт можно было почувствовать физически. Курильщик периодически искоса поглядывал на меня, но отводил взгляд, как только ловил мой. Я внимательно осматривал Курильщика и понимал, что ничего внутри него не поменялось. Обида и непонимание. Может, злость. И что-то, что было мне пока неизвестно. Я пока не мог понять, что именно, но оно пугало. Незримое присутствие чего-то, что Курильщик привел сюда вместе с собой. Ничего никуда не делось. Всё такое же сильное, как и тогда. И я понял, что, рассуждая в духе: «Эй, старик, так будет лучше», — исхерачил все до катастрофы. Теперь у меня недоброжелатели на обоих фронтах. И черт его знает, где дело хуже. А еще, не дай господь что, даже сбежать не получиться к человеку, у которого раньше можно было найти поддержку. И кое-что еще важнее поддержки раз в тысячу. Вообще, хотелось сказать действительно много. Много, долго и нудно. И об этом я тоже думал за сигареткой, когда ситуации с ребятами были совсем плохими. Думал так сильно, что чуть ли не проговаривал вслух. А в голове складывались сценарии, и с каждым днем их становилось больше и они становились разнообразнее. Я продумывал все варианты, от драки до ночи в отеле. Но я никогда не думал о том, что сектант и сумасшедший окажутся наедине в доме, дорога которому — только в ад. А сейчас все слова куда-то раз — и исчезли. Переварились к чертовой матери в желудке. Я не знаю, как долго продолжалось бы наше синхронное молчание, если бы не жест Курильщика — он, вопросительно взглянув на меня, указал на нос. Так он намекал на вчерашнюю… неприятность и спрашивал о самочувствии. Какой заботливый! — Бывало и хуже, — вздохнул я. Внезапно понял, что слышу себя как будто со стороны. Курильщик лишь кивнул и отвел взгляд. Пялился в окно, ни слова не проронил. Молчал и я. Странное чувство. Будто что-то жрет меня изнутри. Может, желудок начал переваривать себя и потроха вокруг. — Я сидел тут всю ночь, — сказал я нелепо и смешно, а за этими словами — тишина и непонимание: «Нашел с чего начать диалог, дубина». — Я знаю. И снова молчание. Даже молчание местных не доводит меня до такой ярости. Пожалуй, из моих знакомых Курильщик умеет молчать лучше всех. Наверное, эта черта достойна уважения. Но не у человека, от которого можно ждать чего угодно. Наверное, мне никогда не хотелось поговорить с кем-то настолько сильно. Поговорить, как раньше, — с полной искренностью, как в самом первом нашем разговоре на Перекрестке. Снова делаю нелепую попытку и задаю вопрос, ответ на который волнует меня меньше всего: — Откуда? Гребаная фальшивость. Кажется, каждый слог звучит нелепо. Потому что это всё не то. Потому что даже один вопрос, который по-настоящему меня интересует, сломает всё. И весы уже качнутся не в сторону общины. Я знал это с самого выпуска, с того момента, как углядел в пелене утренней серости Дом, что уже начал таять на горизонте. Я знал это и намеренно не встречался с Курильщиком, пока был здесь. Потому что ответьте мне, вразумите меня — и каждая здешняя сука подохнет от голода, потому что я свалю. И поступлю, драть вас всех, разумно. Курильщик облизнулся, и мне даже показалось, что на его лице мелькнула тень грустной улыбки. — Я не спал. Проснулся после кошмара и не смог заснуть. Курильщик отвечал так же бесцветно, каким было его лицо. Вот так вот просто. Коротко и рублено. Не мог заснуть, поэтому наблюдал за мной всю ночь, а я даже не мог этого заметить. Это было бы романтично, если б не было так грустно и неприятно. И снова разговор зашел в тупик. Только вот не пропадало ощущение, что в этот тупик из раза в раз захожу именно я, после чего бьюсь об него до крови. Я всегда прогонял в голове дальнейшие действия и пытался искать разные пути и развязки, но этот раз что-то мне подсказывало: Черный, ты всё просрал. — Принеси мне коляску, пожалуйста. Я тут же вспомнил, как послал кого-то отмывать коляску. Тот повиновался без единого вопроса, но вместе с ним обо всём узнала вся община. И теперь каждая мразь потрогает эту коляску, которая была дороже всего сраного дома, только чтобы убедиться: Курильщик действительно здесь. Поражаюсь, с какой легкостью в этом месте слова проходят сквозь стены. — Зачем? — спросил я, зная ответ. Курильщик забегал взглядом по комнате и сильнее обхватил ноги, положив на колени подбородок. Его лицо стало совсем бесцветным. А я еще пару минут назад думал, что бесцветнее просто некуда. — Мне здесь делать нечего, — ответил Курильщик. Внутренний голос не просто кричал — ревел о том, что нужно срочно что-то делать. В голове стрельнула мысль, которая заставила кровь застыть в жилах: если Курильщик уедет — он уедет навсегда и мы никогда не увидимся. А значит, я заживо сгнию в этой секте. Если не это, то рано или поздно меня убьет какая-нибудь осмелевшая сука. Давай, убеди меня. И эта мысль прицепом притянула еще одну, такую же внезапную и неприятную. И почему я не подумал о самом очевидном? О том, что Курильщику это место нужно, чтобы провести ночь не дома и что Курильщик вертел на том самом месте эти разговоры, эти милости и выяснения отношений. Может, он в принципе мне сказал всё ударом по носу. А я, как дебил, всю ночь сидел думал, как мириться буду. — Просто уедешь? — я постарался хмыкнуть, но вышла какая-то судорога. Убеди же, тварь! — Просто уеду, — ответил Курильщик и сделал непринужденное выражение лица: «А что ты еще хотел? Чтоб я бросился на руки и позволил затрахать себя до смерти?», — а после добавил, надменно и с вызовом: — А ты мне можешь что-то предложить? Ну, кроме члена. Последними предложениями он переплюнул каждого, кто терял страх и хамил мне в лицо. Каждого. Потому что он не просто сумасшедший ублюдок. Он умный сумасшедший ублюдок. И прекрасно знает, что я ему ничего не сделаю. Какой-нибудь крысенок или щенок был бы за это уже втоптан грязь и собирал бы ребра по всей гребаной улице. Но не он. Потому что он лучше. Не голодная свинья, с которой можно вести себя соответствующе. Здесь вожак не достоин его, а не наоборот. Он это знает прекрасно, знает даже лучше меня. Вот она — его позиция. Да! Этот хрен всё знает. Уверен, он меня насквозь видит: и мысли, и эмоции, и переживания. Бешенство. Я приходил в бешенство при мысли об этом. Чего ждал старина Черный все эти годы? Старина Черный ждал, чтоб хоть какая-то сука подошла и со словами «Ничего, старик, прорвемся!» похлопала его по плечу. Потому что старина Черный должен помочь сектантам-самоубийцам. Потому что старина Черный мог сейчас жить в какой-нибудь скромной квартирке, найти работу по интересам и каждый уикенд трахать любимого. Но это слишком просто, правда? Старина Черный всего лишь позволил себе пообещать людям, что он им поможет. И ни разу не получил поддержки. Я слышал только злобный шепот и был красным, как помидор, когда сюда заявлялся какой-нибудь Сфинкс, пересказывал лживые истории Курильщика, в которых я грозно трясу напоследок рюкзаком и без слов убегаю в закат. Заканчивая свои выступления, Сфинкс обычно поджимал губы, воротил носом и, не давая мне его разбить, разворачивался и уходил. Забавно, Сфинкс столько лет считал себя самым умным, а на деле верит в очевидные небылицы. Верит, как я даже не прощаюсь с Курильщиком и говорю ему не лезть в мою жизнь. Здорово, да? Только вот Курильщик не упоминал, за что именно его не любит пол-общины. Вообще, сложно любить или уважать человека, который на весь дом орет, что ты один из стада ублюдков-самоубийц, забота о которых и выеденного яйца не стоит. Как тебе такое, Сфинкс? Мои кулаки сжались сами собой. — Например, поговорить и всё выяснить, — сказал я, стиснув зубы. — Или для творческого человека это слишком банально? Курильщик посмотрел на меня с интересом. Его смущение давно растаяло, а маска жертвы спала, открыв лицо бледного, исхудавшего сумасшедшего. Страшное лицо, на самом деле. Это было лицо человека, который был готов на всё, лишь бы доказать свою правоту; лицо человека, представляющего угрозу. — А нам не о чем разговаривать и нечего выяснять, — ответил он высокомерно, приблизив свое лицо к моему. — Или для свинопаса слишком сложно? Внутри меня поднялся ком. И если бы он вырвался в виде слов, — клянусь, от этого ублюдка не осталось бы и мокрого места. Я подавлял себя до последнего. Похоже, спасло что-то на уровне подсознания, что-то инстинктивно считающее Курильщика другом. — Свинопаса? — сказал я дрожащим от злости голосом. — В своей следующей лживой сказочке для Сфинкса именно так меня и назови. Или что ты там делаешь, прежде чем с радостью сосать у него? То, что находилось внутри, удовлетворенно замурчало и медленно поползло вниз, в ту же дрему, в которой находились все мои светлые эмоции уже не первый год. И, едва это произошло, я увидел, как сменился взгляд Курильщика. Воздух стал тяжелым. Звук как будто отключили. Кто бы ты ни был, нужно помнить: в такие моменты важно изо всех сил включать инстинкт самосохранения. Я машинально вытянул руку, и через мгновение в ней оказалась рука Курильщика. Видимо, она намеревалась дать мне пощечину. Курильщик что-то процедил сквозь зубы. То ли звук у меня был все еще отключен, то ли он был так зол, что не смог сформулировать мысль. А я поймал другую руку Курильщика — что-то внутри замурчало сильнее, а я ощутил удовлетворение. — Ублюдок! — завопил Курильщик, вместе со слюной проглотив свое шипение. — Отпусти меня, урод! Урод! Отпусти! Тварь! Тва-а-арь! Отпусти-и-и-и-и! Курильщик вопил так дико, что я на несколько мгновений впал в шок. Нет, мне и Габи что-то терла про его выходки. «Да это видеть надо, Белый, — там такие сцены, ха, ха, ха!» Но я все равно не ожидал. После упоминания Сфинкса взгляд Курильщика стал настолько безумным, что я испугался. Перед тем, как испытать жалость. Курильщику достается всегда. Собственно, как и мне. — Если успокоишься, — промурлыкал я. — Отпусти-и-и-и-и-и-и! И я отпустил его запястья с полной уверенностью, что мне ничего не будет. Наверное, понадеялся на то, что всё же знаю Курильщика, несмотря на все выверты. Мне, если честно, стало неожиданно похрен, Сфинкса это работа или нет. Но за то, что он допустил такое, я ему начищу рыло. Как только встречу, сделаю с ним то, что Курильщик попытался сделать со мной. И он ответит мне за каждое «Ну ты и свинья!». Клянусь — ответит. Нет, Курильщик, после такого я тебя никуда не отпущу. Курильщик, задыхаясь, откинулся на диване. Его глаза были закрыты, а волосы прилипли ко лбу. Он закусил нижнюю губу и долго не открывал глаза. А мне оставалось только ждать. — Просто принеси мне коляску, — жалобно прошептал он, так и не открыв глаза. — Черный. Он посмотрел на меня, и на секунду я увидел в его взгляде что-то, что было в нем несколько лет назад. Это еще он. — Ты же видишь, что со мной творится. Я знаю — видишь. Дай мне уйти отсюда, и мы обо всём забудем. Просто дай мне уйти, и мы сделаем так, будто никогда в жизни не виделись. Принеси… коляску… пожалуйста. — Ты никуда не уедешь, — рявкнул я, — пока мы не поговорим. Курильщик хрипло вдохнул, а на выдохе издал непонятный нервный смешок. — Ну хватит, — жалобно простонал он, а потом снова перешел чуть ли не на шепот: — Мне правда нечего тебе сказать, Черный. И я ничем не могу тебе помочь. Я даже себе не могу помочь. Прости… Это странное свойство Курильщика — сначала вести себя как свинья, обвинять во всех бедах других, но потом извиняться так, что ты сам чувствуешь себя бесчувственной скотиной. — Но мне есть что сказать. — Я не хочу ничего слышать от тебя, — возразил Курильщик. — И извинений — тоже. И тем более оправданий. Выбор сделан. — Тогда зачем ты здесь? — Я уже ухожу. — Нет, я договорю, — повторил я так настойчиво, как только мог. — А потом уедешь куда хочешь. Курильщик шумно вздохнул. Сглотнул и снова облизнулся, — может, он всегда так делает в напряженные моменты? Потом неожиданно вскинул руки и гаркнул: — Ладно, господи, ладно! Если дашь мне уйти — говори. Курильщик с интересом посмотрел на меня. Он, судя по всему, хотел вложить в свой взгляд только высокомерие и безучастие. Но у того, кто не просчитывается никогда, оплошность видишь сразу: во взгляде Курильщик была искра, которая, вспыхнув на мгновение, дала понять, что еще не всё потеряно. А я смотрел в его почти безжизненные глаза и думал, что сказать раньше, чем остальное. Думал, что лучше сказать человеку, которого видишь, возможно, последний раз в жизни. И понимал, что всё кажется слишком неестественным и инородным. Никогда не умел высказывать чувства. Никому. Ни в какой ситуации. При всей своей эмоциональности я вожак, а не ком соплей. Может, именно поэтому из всей вереницы восклицаний и вопросов я выдал самое нелепое, что только можно было придумать: — Курильщик… У тебя всё хорошо? Курильщик не рассмеялся, не попытался меня ударить и даже не оскорбил. Только помрачнел, стал серее снеговых туч за окном. И, кажется, его маска начала подрагивать на лице, чтобы снова упасть. — Нет, Черный, у меня не всё хорошо. И если это всё, что ты хотел узнать, то я, пожалуй… — Стой, мать твою! Я сделал глубокий вдох и понял, что вопрос застрял в горле и никак не хотел выходить оттуда. И внезапно нужные слова посыпались как из рога изобилия: — Курильщик… Я никогда, господом клянусь, никогда не желал тебе зла. За что ты меня так ненавидишь? — Го-о-о-осподом клянусь, — передразнил Курильщик и злобно ухмыльнулся. — Ты уже говоришь, как они. И правда, за что я тебя ненавижу? — Хватит юлить! — я не выдержал и крикнул. — Просто, сука, выскажись и перестань всех мучить! — За что я тебя ненавижу? — хмыкнул Курильщик. Он задрожал, а я понял, что у него сейчас снова начнется припадок сумасшествия. Маска качалась и, набирая амплитуду, зарядила воздух этой комнаты на тысячи вольт. Курильщик глубоко вздохнул, а потом внезапно заорал так, что местные содрогнулись в каждом уголке этого дома: — Ты спрашиваешь, за что я тебя, сука, ненавижу?! Оглянись! Что ты видишь?! Что ты, сука, видишь?! Дом под снос! Кучку фанатиков и голодных ртов! Что они делают?! Промывают друг другу мозги? Размножаются и жрут твою еду? Говно по приказу расчищают? Вот кого ты предпочел мне! Вот что ты предпочел мне — стадо шлюх и тугодумов! Вот кого! — Я не… — Не затыкай меня, урод! — орал Курильщик, а я старался контролировать повышение кислотности в желудке. — Ты был мне так нужен! Мне, а не им! Мне, а не всем этим свиньям! Мне! Мне, сука! А ты меня бросил! Бросил, ублюдок! Одного! Наедине с этим чудовищем! Бросил! Пока он жрал из моего холодильника! Жил в моем доме! Воровал моего отца! Пользовался моим телом! А ты — бросил! Бросил, скотина! Бросил! Ненавижу тебя — сильнее, чем эту безрукую мразь! Сгори в аду здесь вместе со всеми, сукин сын! Сгори в аду вместе с каждой крысой! С каждым конченым сектантом! Сгори! Ненавижу! Эта машина, которая двигалась на злости и обиде, как на топливе, подалась вперед, в мою сторону. Шок сковал движения и мысли — невозможно стало даже вытянуть руки вперед, чтобы смягчить удар. Я только сидел на диване и смотрел, как Курильщик с перекошенным от гнева лицом старается добраться до меня, сыплет проклятиями, желает прохождения через все девять кругов ада. И тогда, когда он доберется… Честно? Когда я почувствовал его прикосновение, уже был готов заорать и от абсурда, и от того, как меня задрала эта ситуация — противная, мерзкая, ужасная. Из-за нее хотелось или стереть из памяти день, или уже отдать этому чокнутому сраную коляску и вообще забыть о его существовании. Только вот ощутил я не удар. Клянусь, в первое мгновение даже не было понятно, что именно произошло. Невозможно было сделать и вдоха, но шею не сжали чужие пальцы. Не шевельнешь ни ногой, ни рукой из-за обрушившегося Курильщика, но при этом тело не трещало по швам от ударов или пощечин. Он меня обнимал. Навалился всем телом, обвил руками мою грудь под мышками и сцепил ладони за лопатками — не давал ни дышать, ни дернуться. — Ненавижу, ублюдок, ненавижу! Курильщик выл прямо в мой свитер, спрятав в нем лицо. А я чувствовал, как мокрое пятно по-хозяйски разрастается на свитере, и ничего не делал. Сидел на пятой точке ровно и не знал, обнять мне Курильщика в ответ или заржать. И, клянусь господом, выбери я второе — смех будет таким истерическим, что едва ли не переплюнет хохот самого Курильщика. Поэтому я откинул голову, прикрыл глаза и как дурак улыбался во все тридцать два, пока с каждым новым «Ненавижу!» Курильщик прижимался сильнее. И каждое новое слово звучало тише, чем предыдущее, — до тех пор, пока Курильщик и вовсе не замолк. Замолк так, что признаки жизни в нем выдавало только тихое периодическое всхлипывание. И тут я неожиданно почувствовал — он убедил меня. Если бы я мог в тот момент послать общину на три буквы — я бы послал. Даже будучи сумасшедшим, Курильщик прав: пусть это место сгорит в аду к чертовой матери. Каждый квадратный сантиметр обоев. Каждая скрипучая доска. Каждая свинья. Шлюхи, и голодранцы, и сектанты. Только я пылать в очистительном пламени заживо не собираюсь. Странно. Столько страхов было. И мыслей. О том, что мне нельзя тут никого бросать — умрут. О том, что сюда нельзя приводить Курильщика — всё разрушит. А оно раз, и не больно. Даже смешно оттого, что настолько не больно, — даже радостно. Я кое-что почувствовал. Почувствовал, как в этой большой системе, жертвами которой стали жители Дома, происходит переполох. Одна деталь выпала. И система начала шататься. Может, она и вовсе упадет. Мне всё равно. — Прости меня. Единственное, что я смог шепотом выдавить из себя после долгого молчания. Только на этот раз молчание было другим, не напряженным, не предвещавшим ураган. Оно было, как сказал бы предводитель сектантов, таким… созидательным. После него начнется что-то новое. По крайней мере я так чувствовал. Или хотел чувствовать. Впрочем, разницы никакой. Наверное. Курильщик отлип от меня. Поднял лицо и, только я увидел еще не засохшие полоски слез, отвернулся. Неловкость волнами исходила от него. Я слышал, как он хлюпает носом, и видел, как стыдливо он вытирает рукавом лицо. — Это уже не важно, — сказал он. — Мне — важно. Курильщик повернулся, и я увидел слабую-слабую улыбку. Такую слабую, что ее легко можно было спутать с обычным приподниманием уголков губ. Чего? Он сжал кулаки, вобрав в них часть складок на грязных поношенных брюках, и опустил голову. — Я иногда думаю, — начал он, не смотря на меня, — может, это всё к лучшему? — Что-то типа… Мы стали сильнее? — Нет, я — точно нет, — усмехнулся Курильщик. — Знаешь, если бы ты не устроил нашу встречу, я бы всё-таки вернулся тем вечером домой. Но теперь он знает, где я. Я уверен: знает. И слава богу, что я не вернулся домой… — Курильщик улыбнулся. — Пусть знает. Я бы улыбнулся от одной только мысли о том, что теперь счет уж точно не в пользу этого лысого мудака, если бы не одно но. Увесистое такое и значительное но. — Курильщик. — М-м-м? — Я не устраивал нашу встречу. В комнате тут же похолодало. Курильщик нахмурился и взглянул на меня, но не с тревогой и не светясь от агрессии — задумчиво, вглядываясь мое лицо и стараясь найти в нем ответ. — В каком смысле? — В прямом. Габи звякнула, помочь попросила с сумками какими-то, мол, день на торговлю удачный был — закуплюсь в городе, ля-ля тополя. Ну, я и приехал. А тут — ты. Курильщик склонил голову и округлив глаза смотрел на меня, потом повел губами и анализируя мои слова. И вслед за ним дураком почувствовал себя я. Нам обоим стало понятно: это не я пользуюсь Курильщиком, чтобы свалить, а кто-то пользуется нами обоими. Кто-то, кто знает, как расставить акценты и на чем сыграть. Это в лучшем случае. В худшем кто-то захочет причинить ему вред, чтобы насолить мне. А зная наших, не сомневаешься, что это возможно. Еще как возможно! Подумать только, шикарно придумали: и насолить мне, и заставить Курильщика ответить за свои слова. Они ведь точно запомнили, как не стеснялся он обзывать их сворой гадин, самоубийц и прочей сволочи. — Стой, — сказал Курильщик с нервным смешком. — А кто тогда?.. В дверь постучали. Мы переглянулись и одновременно сказали: — Войдите! В комнату закатилась коляска Курильщика, а следом вошел человек, чья шевелюра была ярче всей этой комнаты. Человек, который никак не изменился за всё это время, разве что оброс чуть сильнее. Даже очки в пол-лица остались те же, разбитые и склеенные скотчем уже миллион раз. Человек-загадка. Человек-упырь, на шестьдесят процентов состоящий из риторики, на сорок — из говна. — Я вас категорически приветствую! — воскликнул Рыжий, скалясь во все тридцать два, и поправил свой лимонно-желтый жилет. А день-то обещает быть нескучным. Обращался Рыжий, понятное дело, не ко мне, на меня он даже не посмотрел. Поговорить Рыжий собирался с Курильщиком, но тот, судя по всему, отвечать не спешил. Вообще, мне показалось, что воздух рядом с Курильщиком потяжелел раз в сто. В глазах будто на секунду стало видно молнию. Господи, неужели опять? Его маска снова начала качаться. — Это вам-с, — ухмыльнулся Рыжий, толкнув в мою сторону коляску, — а это — вам-с, — добавил он, отдав Курильщику лист бумаги, на обратной стороне которого просвечивали какие-то каракули. Приветственный рисунок? Очень любопытно. И Рыжий выглядит уверенным. Мне снова стало жутко. Всё происходящее означает только одно — они были готовы. И ждали. А это уже пахнет очень нехорошо. — Как мило, — низким голосом сказал Курильщик, сохраняя каменное выражение лица и даже не взглянув на лист. — Вот так всегда! — крикнул Рыжий. — Мы его ждем, а он даже на коллективное творчество взглянуть не хочет. Курильщик обомлел мгновенно. С его лица даже сошла каменность — появилось прозрение. Никаких сомнений не осталось и у меня: этот рыжий ублюдок что-то хочет от Курильщика. Только через мой труп, мразь. А этой шлюхе я оторву голову, как только увижу. — «Ждем»? — переспросил Курильщик. — Ждем! — радостно ответил Рыжий, — Ну что ты, как не родной! Столько лет не виделись! Рыжий неожиданно обнял Курильщика и — меня чуть не вырвало — расцеловал его в щеки. Бедный Курильщик. Уверен: он тоже чуть не блеванул, но держался стойко. Наверное. Когда Рыжий отступил, я увидел лишь дикое негодование на лице Курильщика. А еще вопросы типа «Кто я?» и «В чем смысл жизни?». Всё, как полагается, в общем. Пока меня раскалывало от омерзения, Курильщик совладал с собой и изменился: стал весьма сердитым и не менее высокомерным. А еще в его глазах, как я понял, загорелось понимание происходящего. — Мне очень жаль, что вас разбудил ребенок, — нарочито печально вздохнул Рыжий. — Папой, знаешь, быть очень сложно. Ты согласен, да? Рыжий подмигнул, а Курильщик напрягся еще больше. После слова «папа». Зато теперь мы знаем, чей отпрыск кричал. Очень не уверен, что Рыжий и Габи воспитают достойного сына, но благодаря ему, в общем-то, мы с Курильщиком и поговорили. Можно сказать, во всем снова виноват Рыжий. Иронично до рвоты. — Оставь лирику своим шавкам, — отрезал Курильщик. — Зачем я здесь? Ну вот. Значит, я не дурак и не параноик. Всё это устроил действительно Рыжий. И это было бы даже смешно, если бы не было так опасно. Я захотел вставить пару слов в этот диалог и даже открыл рот для этого, но Курильщик поднятой рукой дал понять: ты тут пока не нужен. И я послушно заткнулся на полуслове. — Верно мыслишь. Выражение лица Рыжего тоже поменялось, и ситуация с каждой минутой пугала меня больше и больше. — Ты здесь для того, чтобы… поговорить со мной! Да, малыш, всё так просто! Всего лишь один разговорчик. По душам, если пожелаете, — Рыжий подмигнул. — Жду тебя. Рыжий направился к выходу, открыл дверь и, уже почти выйдя, обернулся и, с неприятной улыбкой посмотрев на меня, добавил: — Одного. За Рыжим закрылась дверь, а Курильщик неожиданно рассмеялся. С каждой секундой его смех усиливался, пока Курильщик не начал ржать в голос и жмурить глаза от удовольствия. Да, солнце, ты и впрямь сумасшедший, если всерьез не видишь гильотины над собственной головой. — Дурдом, господи, — смеялся он и вытирал выступившие на глазах слезы, — дурдом! — Курильщик, послушай, — не выдержал я. — Давай-ка ты правда на время уедешь, мы обменяемся телефонами и будем держать друг друга в курсе. С этим ублюдком нельзя связываться. Он что-то задумал. Это опасно. — Я знаю, — сквозь смех ответил Курильщик. — Но это абсолютно потрясающе! Не переживай — я знаю, что делать. Странный совет. В последний раз, когда Курильщик знал, что делать, мы разругались на несколько лет, а его возлюбленным стал сами-знаете-кто. — Хоть на рисунок посмотри. Курильщик вопросительно посмотрел на меня, а потом осознал, что так и не взглянул на подарок Рыжего, и словно с удивлением обнаружил листок — он был смят как фантик. Похоже, Курильщик и правда про него забыл. Но он поспешил устранить эту оплошность и посмотрел на рисунок. И тут выражение его лица изменилось. Медленно улыбка его погасла, и я увидел — не ошибся ли я? — страх, самый настоящий и неподдельный страх. У Курильщика. Который секунду назад знал, что делать. Он растерянно посмотрел на меня. Потом на рисунок. Потом снова на меня. И вновь на рисунок. — Что там тако?.. Резким ответом на вопрос послужил звук рвущейся бумаги. И еще такой же. И еще. И еще. Много раз. Курильщик порвал этот рисунок в мелкие клочья и толчком-броском развеял клочья по комнате. — Больные твари, — прошептал он, активно пересаживаясь в коляску. — Так ты объяснишь, что происходит? — крикнул я ему вслед. — Что там было? И куда ты? — Неважно, что там было, — раздраженно ответил он, а я по его тону понял: важно, и очень даже. — Я поеду с ним поговорю. — Ты серьезно? — А из меня хороший шутник, да? — Подожди, а потом? — Я останусь у вас еще на день, ты не против? А вот это уже пугало всерьез. Я даже опешил. Еще минут двадцать назад он видеть этого места не желал, я уже почти купил ему билет на обратный автобус, и тут — остается еще на день. Мне это не нравилось. Очень не нравилось. И стало интересно, связан ли со всей происходящей херней этот конченый рисунок, который минуту назад безжалостно уничтожил Курильщик. — Э-э-э… да оставайся, — сказал я, всё еще пребывая в шоке, — если уверен. — Вот и замечательно, — пропел он и направился к выходу. Он уже открыл дверь, а я сидел истуканом и старался осознать происходящее. Курильщик, уже переехав проем, обернулся и посмотрел на меня. Смотрел долго, с любопытством и странной улыбкой. — Что такое? — спросил я. — Знаешь, а я понял, что тут происходит. — И что же? — Приеду — расскажу. А пока я очень прошу тебя: пожалуйста, переживи эту ночь.