Призрак Дома

Я не сразу догадался. В этом моя главная ошибка. Озарение не пришло, когда Курильщик ушел в аптеку. Он хлопнул дверью и вернулся только вечером — с пустыми руками. А озарение всё не приходило и не приходило. В ушах стоял скрип двери. Такой сильный, что я не смог бы сконцентрироваться и на мухе. Когда руки совсем опускаются, я успокаиваю себя тем, что и в тот день было уже поздно. Я старался держаться, как никогда. И всё еще верил, что справлюсь. Целыми днями, пока мутное окно фильтровало холодный солнечный свет. Целыми ночами, пока на кухонном кафеле красовалась лужа света, разлитая фонарем. Быть сильным у меня получалось хуже и хуже. Однажды полезли настолько неприятные мысли, что я с глаз долой убрал вилки-ножи. От греха подальше. Вспоминаю байки состайников о злобных меркантильных людишках и гнетущей атмосфере городов. Эти истории были особенно популярны после бегства банды Соломона. И я тоже любил всю эту чушь. Тоже обожал трепаться впустую. Но чтоб верить всерьез — никогда. А теперь я боюсь собственного поведения и думаю, той ли дорогой пошел. Вот что случается, когда выбираешь Наружность — ту самую, истинную. Не из дурацких детских сказок. Настоящую реальность. И вот я здесь, прогоняю зеленым чаем ужасные думы и стараюсь не выйти невзначай в окно. Курильщик, бьюсь об заклад, любезно приоткрыл бы створку. Перед этим с презрительной улыбкой посмотрев на грабли. А ведь несколько месяцев назад я был уверен, что сам спасу Курильщика — когда он однажды не выдержит и решит покончить со всем этим дерьмом, чтоб не мучить ни себя, ни других. Я не знаю, делает он это специально или нет, — издевается надо мной. Знаю одно: издевается. Каждая секунда одиночного заключения в этом доме — издевательство. Каждый мимолетный ненавидящий взгляд — издевательство. Каждое едкое слово — издевательство. Злобная сволочь. Хуже этого может быть только то, что он — умная злобная сволочь. На фоне всех переживаний болезнь, на самом-то деле, протекала относительно незаметно. Я знал до последней секунды, сколько чего и когда принять. Не нужна была ни помощь, ни взгляд на часы, чтобы знать точное время для лекарства. Ох… эти часы… Единственное, что я ненавижу больше, чем голые стены. Каждые часы в этой квартире идут идеально и удивительным образом не ломаются. Остаются идеально чистыми. Какая-то волшебная сила смахивает с них пыль, не иначе. Либо Курильщик так влюбился, что готов стерпеть любую боль в ногах. Лишь бы дотянуться и протереть до блеска. Я часто думал. Уходил в себя и в голове прокручивал всё происходившее в Доме. Вспоминались и Могильник, и первые протезы. Свой первый день я помню смутно. Это было так давно, что я не могу представить тогдашний фасад здания цветным. В памяти — черно-белая, как в кино, картинка. А ведь прошла даже не вечность, а как будто вечность в квадрате. Воспоминания не отпускали даже после выздоровления. Было приятно вернуться в себя после рабочего дня. Иногда даже казалось, что я живу в воспоминаниях, как на новом круге. Как-нибудь так сильно подумаю о клоунски-красных волосах Рыжей, огнем вспыхнувших в палате, что сам окажусь в Могильнике. В теле ребенка. Может, и Изнанка появилась так же? Из головы параноика, задравшегося терпеть настоящее. Может, я даже снова стану наивным Кузнечиком. Смеясь, думаю о том, что из наивного Кузнечика я вырос в наивного Сфинкса. Но я снова заигрываюсь в философа — дурной знак. Когда Курильщик отделывался в разговорах со мной «приветами», внутри меня что-то сжималось. Обидно было не столько за себя, сколько за собственное обещание: все будет хорошо. Я врал и Курильщику, и его отцу, и Черному. Да, с последним я плевался ответом сквозь зубы, но все же смотрел прямо в глаза. Я им всем смотрел в глаза. Верили мне или нет. А подводить себя всегда обидно. До определенного момента я надеялся, что с весной у нас с Курильщиком настанет оттепель. И конфликт растает вместе со снегом. Но все мои лучезарные грезы разбились в один вечер — хватило взгляда. Это было пару недель назад. Для Курильщика вошло в привычку уходить из дома на максимально долгое время. А то утро было морозное, предснежное. Курильщик сказал, идет навестить Габи. Рукав его куртки поблескивал отраженным светом. Я слышал очередной дверной скрип и вспоминал тот самый вечер. Вечер того единственного дня, когда Курильщик не пожелал доброго утра. Даже не посмотрел на меня. Я шел на поправку и покорно ждал своего бойфренда, жертвуя сном. Курильщик мог прийти и в одиннадцать, и в двенадцать. К его досаде, я всегда заставал приход. И наблюдал, как он бесится. Внутри, конечно, — показать чувства мой парень себе не позволит. В тот раз он пришел в полвторого ночи, когда у меня почти не осталось сил держать глаза открытыми. Едва переехав через порог, Курильщик привычно стал недовольным. Поражаюсь его нестабильности — по-моему, посмотреть нельзя, не ступив на тонкий лед. И мой любезный даже не взглянул на меня. — Спокойной ночи, — пролепетал он, чтоб отделаться, и поспешил было в спальню. Но я окликнул его. — Эй, мне лучше, — максимально приветливо и нежно сказал я. — Может, пойдем спать вместе? Расслабимся?.. Мгновенно поняв намек, Курильщик наконец соизволил на меня посмотреть. И, черт возьми, этот взгляд запомнится мне надолго. Такого сильного желания свалить отсюда, клянусь, я никогда еще не видел. Даже в моменты расспросов. Курильщик легко мог разойтись пополам от омерзения. Его губы дрожали. Клянусь, мой парень еле сдержался, чтобы не сказать: «Я даже не прикоснусь к тебе!» С таким выражением, будто от самой такой мысли его выворачивает. — Спокойной ночи, — спокойно повторил Курильщик и уехал в спальню, оставив меня наедине со жгучей, щиплющей глаза обидой. Ненавижу, когда он что-то говорит чересчур спокойно. Наверное, лучше сказать «нарочито-спокойно». Все, кто с ним общается, должны как алфавит выучить: эта его интонация говорит о любом из восьми холодных адов нараки, но точно ни о чем хорошем. Вот так, одним только «спокойной ночи» мне дали понять: никакая оттепель не наступит. Я совру, если скажу, что ждал такого ответа. Но должен был, конечно. Может, я слишком изголодался по ласке и вообще нормальным отношениям, чтобы включить рассудок. Той ночью я не спал принципиально. Влил в себя чуть ли не весь оставшийся кофе, а потом и чай, несколько раз окатил себя ледяной водой, но утра — дождался. Оно было ужасно холодным. Я промерз до самых костей — наверное, едва не заболел снова. Курильщик проснулся позже, довольный и потягивающийся. Места же больше на кровати было! Он даже не обратил внимания, что кофе почти не осталось. Шмыгнул из квартиры без перекуса. А я дал себе слово больше не доверять ему. Что бы ни случилось. Чем больше проходило дней с этого момента, тем меньше времени я тратил на ожидание Курильщика. Однажды я заснул, когда он еще не пришел, а проснулся, когда уже ушел. Иногда мне удавалось заставать Курильщика. Его взгляд постепенно смягчался. Губы уже не кривились, и с них слетало всё меньше едких и натянуто-вежливых приветствий. Может, Курильщик даже стал чуть добрее. После того, как я перестал раздражать его своим преданным ожиданием. Или присутствием. Сильнее всего он меня удивил сегодняшним утром. Курильщик решил позавтракать со мной. Приехал на кухню, натянул на заспанное лицо полуулыбку и с героическим видом пересел из коляски на стул. Конечно, это стоило ему немалых усилий — ни одна попытка изобразить безмятежность этого не скроет. И, честно признаться, попытки Курильщика вернуть ноги к жизни по-прежнему умиляли меня и в чем-то радовали. — Доброе утро, — приветливо протянул он и бросил негодующий взгляд на банку с кофе. Вернее, банку из-под кофе. Пока я отходил от легкого удивления, — ведь Курильщик заговорил сам, добровольно! — тот уже вертел в руках банку. Как будто надеялся, что от этого она наполнится зернами. — Это всё я, — неуверенно протянул я, — выпил кофе из-за… из-за… — Нервничаешь? — Курильщик слабо улыбнулся. Он говорил мягко, будто для него самое обычное дело коротать время по утрам за приятными беседами со мной. — Возьми, купи себе еще. Может, и мне останется. Курильщик вытянул из кармана до ужаса смятые деньги. И даже не кинул их пафосно на стол — наоборот, бережно разгладил и аккуратно положил прямо передо мной. Я неуверенно протянул граблю. Доброта Курильщика меня настораживала. Мало того, напрягала. По-настоящему напрягала. Благополучно для меня такое обращение не закончится. Поражаюсь, как наши отношения перетекли в выискивание подвохов и коварных планов нападения. — У тебя хорошее настроение, — заметил я, желая зацепиться за что-нибудь в ответе Курильщика. — Посмотрю я на твое настроение, когда твой клиент заплатит втридорога за совет поплясать с бубном, — хмыкнул Курильщик. — Хочу продать нашей общей знакомой пару ужасных полотен. И мне радость, и дилетанты в обморок от счастья попадают. Неожиданно Курильщик — снова не без усилий — пересел обратно, будто внезапно опомнился, что разговаривает со мной. — Последний глоток — и вперед, — рассеянно промямлил он. Скорее, говорил сам с собой.— Буду биться за наше благополучие. — Даже за мое? — ехидно бросил я, не удержавшись от соблазна. Мой парень на несколько мгновений завис с пакетом молока. С непонятным выражением лица смотрел в одну точку. А после — аккуратным, почти робким движением закрыл холодильник и повернулся ко мне. Облизал губы, показательно сглотнул и, главное, посмотрел мне прямо в глаза. — Даже за твое, — ответил мой парень. И поставил пакет с молоком на стол. А после этого, не проронив ни слова, поспешил вернуться в прихожую. И уже через несколько мгновений за ним закрылась входная дверь. Я в растерянности остался сидеть на кухне и вертел в руках поданные купюры. Думаю, я глазел на них, как идиот. Взглянул на закрытую дверь и задумался, действительно ли Габи настолько тупая, что заплатит за картины втридорога. И действительно ли Курильщик собирается заботиться о моем благополучии. Он-то позаботится, думаю я. Еще как позаботится. С наслаждением. Если будет заказывать гроб на мои похороны. Мне опротивело всё, что находилось в квартире. Всё — от пола до потолка. И невидимый блевотный дух — тоже. И часы, и полная грязной посудой раковина. Даже мысли, что приходят в голову. Возможно, имеет смысл проветриться. Я перебирал деньги, оставленные Курильщиком, и понимал, что сегодня меня тоже ждет прогулка. Благо есть чем оплатить проезд.

***

Квартира, видимо, долго не хотела отпускать меня. Или идея бежать отсюда сломя голову пришла так внезапно, что я даже не смог как следует подготовиться. Я настолько рьяно понесся подальше, что только у подъезда осознал, что забыл запереть дверь. Лифт был занят. Решив не дожидаться кабины, я поплелся вверх пешком. И только наверху заметил, что ключ я оставил в другом пальто. И когда после двадцатиминутных поисков этого другого пальто я поворачивал ключ в замке, в моей голове метались все ругательства мира. Передо мной была квартира, затхлый душок которой въелся в самые стены. Сзади пах улицей подъезд. Возиться с заедающим ржавым замком было отвратительно. И все сильнее хотелось бросить ключ и бежать, как Курильщик. Улица встретила меня колючим морозным ветром. Таким сильным, что мне пришлось накинуть капюшон и смотреть вниз. От резкого ощущения свободы я стремительно зашагал вперед, не видя ничего, кроме капюшона и заиндевевшего асфальта. Женский вскрик и внезапное столкновение дали понять, что ничем хорошим это не кончилось. Я позеленел от смущения. — Изви… — Ничего-ничего, — заверил меня женский голос, — все в порядке. Голос был грубоват и, судя по звуку, принадлежал девушке чуть старше меня. Мне стоило огромных усилий поднять голову, но еще больших — отвести взгляд. Лица девушки тоже не было видно, только капюшон толстовки. А поверх — стоящая колом кожаная куртка. Черные брюки и гриндера. Единственные части тела на виду — кисти. Куртка настолько замуровала девушку, что ее кисти выглядели какими-то лишними. Их тоже хотелось спрятать. Непонятная татуировка, сползающая по тыльной стороне ладони, только подогревала желание. Девушка переминалась с ноги на ногу и хлюпала носом от мороза. При этом лицо она упорно не поднимала — как будто специально. И продолжала заверять, что всё в полном порядке, помощь не нужна. — Извините еще раз, — пробубнил я и направился к остановке, как только нашел в себе силы отвести взгляд. Конечно, меня никто не окликнул, но еще долгое время слышался стук тяжелых ботинок девушки. Некоторое время спустя я осознал, что она идет следом. А потом — и вовсе нагнала. Мы шли вровень молча. Мне, если честно, не очень комфортно прогуливаться с незнакомыми людьми. Еще и черные одежды нагоняли жути. Без этой компании я бы обошелся. Но лишний раз открывать рот по такому холоду не хотелось. Мне в какой-то степени даже повезло. Первый заговорил не я. — Вы так быстро идете, — усмехнулась девушка с каким-то непонятным высокомерием. — Как будто хотите поскорее уйти отсюда. — Мороз, — хмуро ответил я. Я старался не обращать внимания на внезапную попутчицу. Но, признаться честно, не смотреть в ее сторону было сложно. Было что-то в словах девушки настойчивое. Будто она намекала, что раз уж решила составить мне компанию, ничто ее не остановит. Молча намекала, конечно: я слышал только частые хлюпанья носа, а, оборачиваясь, так и не видел лица. С каждым моим поворотом в ее сторону это напрягало все больше и больше. Еще и потому, что взгляд-то на себе я чувствовал. И еще какой. Я не видел ее глаза, но мне казалось, что смотрят они грозно и оценивающе. И видят весь мир недостойным взгляда. — Нет, — колко заметила она, — вам тут просто не нравится. Я видела, как вы смотрели на подъезд. Вы только потом капюшон накинули. Да погодите же, я не успеваю!.. Чего идти одному-то? — Как вариант, можете пойти в другую сторону. Девушка попросила подождать — будто приказала. К счастью или сожалению, я общался со Слепым достаточно долго, чтобы улавливать в словах приказной тон. Не скажу, что мне нравится терпеть такое от незнакомцев. Мне вообще показалось, что попутчица привязалась неслучайно. Было в ней что-то от Дома. По-моему, она выхаживала, как вожак, даже пытаясь поспеть за мной. Неужто дамочка с прошлого Выпуска? Или Курильщик научил меня быть параноиком? Едва в поле зрения попала остановка, я приободрился и снова ускорил шаг. Но девушка не отставала. — Вам тоже к остановке! — заметила она. — Мне по пути. — Я иду в магазин напротив, — соврал я. — Так что… — Так что обманываете вы плохо. Вы гораздо лучше спешите к остановке, с таким вожделением смотрите на нее!.. В этот момент мне показалось, что со мной идет словно кто-то знакомый. Настолько знающий мои мотивы, что стало страшновато. Куда иду, что там буду делать и когда буду возвращаться обратно — в Доме об этом знали до того, как у меня возникала сама мысль. Вот и сейчас на меня нахлынуло такое странное ощущение, будто за мной тащится какой-нибудь пьяноватый лог. До остановки мы дошли в глубоком молчании. Тишину нарушали только ветер и шмыгающий нос девушки. Странное чувство не отпускало меня. Когда бы я ни повернулся, попутчица смотрела строго под ноги. Из-под капюшона едва виднелся кончик носа. Но при этом девушка замечала, на что я и как смотрю. Язык девушки развязался, как только мы остановились в ожидании автобуса. Сначала она неуверенно прошлась взад-вперед под прозрачной крышей остановки, по-прежнему не поднимая головы, а после уверенно, беспардонно начала: — Вы выглядите несчастным, — без нотки сочувствия произнесла она. — Куда вы едете? — Вам не кажется, что?.. — Тот случай, когда дома не лучше, — хмыкнула девушка, ответив за меня. — Из вашего подъезда сегодня колясник выехал. Тоже так обрадовался, едва переехал через порог подъезда! — О-о-о, — протянул я, не сдержав невеселого смешка, — я хорошо его знаю! — А он вас — плохо. Я слышала, как он бурчал что-то. Лысое безрукое уродище — так и сказал, представляете! И идет — почти ядом плюется. Жаль, что на уродище вы не похожи. Честно признаться, от слов девушки внутри что-то сломалось. Поднялось вверх, до груди, и рухнуло обратно. Конечно, я поверил — подобные слова очень в стиле моего ненаглядного. И, хотя я уже который день прививал мысль, мол, всё, пора опускать, от этого обида меньше не становится. Ведет себя, будто мы и не жили вместе несколько лет. Словно перед расставанием не мило поговорили, а подрались. Ругались ли, целовались ли, а вот что получили в итоге — безрукое лысое уродище. Может, Курильщик отчасти и прав. Иногда я и сам корю себя. Может, где-то что-то не договорил, лишний раз не приласкал, не поцеловал или не извинился. Не очень умею это делать. В чем-то я действительно заслужил это прозвище. Но Курильщику ли называть меня уродищем? Та часть мозга, что еще не отморозилась, подавала идею плюнуть на его слова. И что пора заканчивать со всем этим — вчерашний брюзга-малолетка не должен стоить таких переживаний. Только вот не отпускало чувство, что я всего лишь оправдываюсь. Захотелось едко и с ухмылкой заметить, что Курильщик может высказаться и лучше. Не так безвкусно. Он же человек искусства, мать его. Только мой уродищный голос, чую, дрогнет от этого. И так дыхание прерывистым становится. Хватит с меня. — Извините, — повторила девушка, но снова без сочувствия. — Знаете, — начал я не пойми зачем, — я когда-то был уверен, что люблю этого человека. — А что же сейчас? — спросила девушка с отвратительным любопытством. — А сейчас — не уверен. Мы наконец оба заткнулись и до приезда автобуса не проронили ни слова. Как только огромная махина доползла, я сам не заметил, как уже расплачивался за проезд — так сильно хотел быстрее добраться до места назначения. Я с удивлением обнаружил, что девушка решила не садиться. Сначала я смотрел на нее, как обманутый дурачок. А после — наконец расслабился. Неприятная особа. Девушка подала знак водителю: входить не собирается. С грозным сопением створки дверей начали закрываться. Краем глаза я заметил, как девушка скидывает капюшон. Я успел заметить только ярко-синюю шевелюру.

***

Циммерман открыл дверь почти сразу после звонка. В квартире было так тепло, что я прогрелся за несколько секунд. Даже ламинат был теплым. С кухни фыркало пузырящееся на сковороде масло и веяло чем-то мясным. Еще луком и какими-то специями, которым я не знал названия. И только сейчас стало понятно, что я жуть как проголодался. Не мог думать ни о чем, кроме еды. Стоило мне переступить порог, Циммерман начал вокруг меня порхать. Чуть ли не сдувать пылинки. Добрый он все-таки. Только чем дальше, тем больше видно, как он устал. От истории с Домом. От взаимоотношений с неблагодарным сыном, который рассказывает за его спиной не факт, что правдивые истории. От нервной жены, которая в последнее время только и делала, что упрекала мужа в отсутствии работы, хотя уж на безработицу в городе он повлиять не мог никак. Видно, Циммерман не ожидал моего приезда. Так нервно носился вокруг, что мне стало неловко. То и дело спрашивал, зачем я вышел из дома в такой мороз. Получая ответ, Циммерман не выглядел довольным и как будто забывал о нем через несколько секунд. И спрашивал снова. — Ты из дома-то зачем вышел? — Скучно, — отмахивался я, но отец Курильщика и слушать не желал. Такое уже когда-то было, когда мы сюда приехали вместе с Курильщиком. Я краснел, как лобстер, и чуть не провалился сквозь землю от неловкости. А Курильщик только повел бровями и прошел мимо, не показав ни ревности, ни раздражения. И черт знает, что на самом деле творилось у него внутри. Кажется, и минуты не прошло, как меня усадили за стол, на котором уже стояла тарелка свежеприготовленных котлет и чашка зеленого чая. Я даже не пытался вежливо отказаться — мигом набросился на еду. Невольно вспомнилась моя квартира. Вся обшарпанная и холодная. Она не была нужна даже собственным владельцам. Но пока я грелся здесь, мои мысли были там. Нет, ближайшие несколько часов я точно не вернусь, пообещал я себе. По крайней мере пока из бронхов не выйдет тот смрад. Когда бы я ни вернулся, там меня с улыбкой не встретят. И посуда сама по себе чистой не станет. И обои в некоторых местах сами собой не заклеются. Пол не прогреется. И еда такой вкусной не будет. По крайней мере, как здесь, — надо отдать хозяйке должное. Жена Циммермана была моложе его на добрый десяток лет. Она изо всех сил старалась показать, что рада гостям. Выходило у нее, надо сказать, не очень. Женщина могла улыбаться хоть во все тридцать два, но от этого не переставала смотреть на меня и мои грабли, как на тухлое яйцо. Может, даже ненамеренно. Но оттого делалось неловко нам обоим, и я просто старался не обращать на нее внимания. Я не любил ее и не стеснялся называть стервой в разговорах с Курильщиком. Тот не возражал. Наверное, это единственное, в чем мы были согласны. — Ты по морозу зачем так далеко ехал? — не унимался Циммерман. На этот раз я не ответил — только кинул мрачный взгляд. Намекнул так понятно, что поняла даже жена Циммермана. Она прищурила глаза, медленной куриной походкой прошлась до плиты и вырубила огонь. А после подошла к мужу, поцеловала в щеку и через секунду уже закрыла дверь с той стороны. — С Эриком проблемы, да? — спросил Циммерман. И, предугадав ответ, вздохнул. Грустно и устало. Он казался древним стариком, которого до смерти задолбала жизнь. — Э-э-э… с Курильщиком… всегда непросто. Я нервно усмехнулся. Мы оба замолчали. Каждый рылся в своих воспоминаниях. Циммерман так печалился, что каждая секунда молчания старила его еще больше. Наблюдать за этим было невыносимо. — Всё наладится, — пообещал я. Это вырвалось у меня скорее, чем я прикусил язык. Похоже, я нарушил единственный принцип — перестать лгать. Было видно, как Циммерман приободрился, совсем немного, но от этого стало только хуже. Настолько, что захотелось ударить себя головой об стену, чтобы потом пришлось собирать череп, как мозаику. Лишь бы усвоить урок: не давай, сволочь, пустых обещаний. Учусь я не то чтобы хорошо. — Ты прав, — горько усмехнулся Циммерман, — С Эриком всегда было непросто. А когда мама умерла! Мы с ним не переставая собачились. — Да-а-а, — протянул я, — он рассказывал. Циммерман так посмотрел на меня, что я сразу понял. Курильщик не врал. Сейчас его отец смотрел на меня, как на судью, подписывающего смертный приговор. Он едва ли не трясся. Думал, я буду осуждать. Удивительно, как некоторые люди относятся к тебе. Считают твое мнение авторитетным. Уважают. Я не осуждал. Прекрасно понимал Курильщика и знал, что это такое — не чувствовать материнского тепла, не общаться с отцом. Но не осуждал, клянусь. — Рассказал, да? — до тошноты плаксивым голосом отозвался Циммерман. — Это был… ужасный период. Я же после этого и решил его отправить в интернат! Думал, смена обстановки поможет. И мы общаться-то станем, как раньше. Отцем я был так себе... не очень хорошим. — Это неправда, — категорично заметил я. — Надеюсь, ты прав. По крайней мере Эрик к нам часто заезжает, и… — Заезжает?! — от удивления я чуть не подпрыгнул на месте. Циммерман замолчал, будто забыл, о чем говорил пару секунд назад. Как забывал ответы на свои вопросы. Он помрачнел и нахмурился. А в воздухе витало: «Он что, не говорил тебе?» Нет, дружище, не говорил. Но на этот раз мне удалось прикусить язык, чтобы не выпалить, мол, мы вообще не разговариваем. — Раз в два-три дня, — эту фразу Циммерман нарубил, как бычий хвост. — Не ко мне, правда, — к брату. Хотя мы с Эриком разговариваем… вполне по-доброму. Я решил не сообщать бедному отцу, какие подробности узнал о себе после последнего доброго разговора с Курильщиком. Не хочу расстраивать Циммермана еще больше. Он заслуживает понимания, как никто другой. За кухонной дверью я услышал какой-то шорох и аккуратные шаги. Они не удалялись и не приближались, будто кто-то шоркает на одном и том же месте. Не успел я задуматься, кто там греет уши, дверь открылась и на кухню вошел брат Курильщика. Не могу сказать, что мы тепло общались. Брат Курильщика не очень любит меня. Видимо, у этого поколения Циммерманов нелюбовь ко мне — семейное. Мальчику на вид было не больше одиннадцати лет. Он старательно закрывался от меня ладонью и делал вид, будто пришел сюда только что, а не подслушивал разговор. Подошел к раковине, взял кружку, стал набирать воду. Выглядел он испуганным. Но мне показалось, что боялся он не меня, а самого факта присутствия чужака в доме. Это меня беспокоило. А еще больше — то, что он держал кружку и включал воду одной и той же рукой. И ладонью, как оказалось, прикрывал правую щеку. А поймав мой взгляд, прижимал руку старательнее. Он так и держался, пока не вышел из кухни. Долго гадать над тайной брата не пришлось. Не первый раз видел, как дети стыдливо прикрывали следы драк. — Что, — полюбопытствовал я, показывая на себе место ссадины. Правда, скорее всего, остался подслушивать, — в школе дерьмово? Циммерман, поняв, о чем я говорю, покачал головой. — Не в школе, — мрачно заметил он. — Дома. Циммерману и в голову не придет бить своих детей. Даже в самой сложной ситуации. А Курильщик, к моему уважению, никогда в жизни не ударит брата — это я знал точно. Наоборот, порвет любого, кто тронет его хоть пальцем. Чуть ли не единственное приятное качество моего парня. Значит, мальчика ударила мачеха. И если у нее по-прежнему остались руки — Курильщик не в курсе о случившемся. — Моя жена уже получила, — нахмурился Циммерман. — По поводу работы эта курица может наезжать на меня, сколько влезет, но к моим детям она не прикоснется. В этот момент мне стало как-то жаль его. Пока он встает на защиту своих детей, старший из них говорит гадости за его спиной. Не стыдясь. Пусть я и не очень хочу лезть в их дела, но отец семейства такого не заслуживал точно. — Что, нервничает? — понимающе спросил я. — Просто из нас двоих уволили только меня, — уточнил Циммерман и, вспомнив что-то очень важное, воскликнул: — Не говори Эрику про синяк, умоляю! Узнает — убьет ее. Точно убьет! Он уже дал понять, что с ней церемониться не будет. — Дал понять?.. Меня, если честно, абсолютно не волновала судьба мачехи. Намного больше — масштаб трагедии. Просто так Курильщик не будет угрожать. А я знаю, что угрожать он может убедительно. Даже если не в силах претворить угрозы в жизнь. — Жена с малым плохо ладят, — нехотя начал Циммерман, а я снова услышал шорох под дверью. — Когда Эрик приехал в последний раз, они как раз собачились. Из-за фигни какой-то! Шампунь у них закончился, представляешь?! Нормальные люди выкинут и думать забудут, на ком закончился этот сраный шампунь. А эти — в крик. Ну, Эрик и вмешался… — Циммерман запнулся, подбирая слова. — Не удивишь, — хмыкнул я. — Что он сделал? — Он заслонил брата и сказал, что если она еще раз повысит голос, то останется без волос. И шампунь не понадобится. Ну, она и замолчала. Замолчала, представляешь? Это ж как сказать надо было! Правда, надолго ее не хватило. И остаток вечера я выслушивал, каких сыновей вырастил. — У Курильщика просто перепады настроения, — усмехнулся я. — Не переживай. Но смешно мне, на самом деле, не было. Тяга Курильщика к подобным формулировкам тревожила меня уже не первый год. И мне иногда кажется, что мой бойфренд вполне в силах повыдирать этой стерве волосы. Клочок за клочком. — Она у меня хорошая, вообще, — заверил Циммерман. — Но клинит иногда. Я решил поверить на слово и списать свою неприязнь на ее косые взгляды в мою сторону. Курильщик, конечно, не согласился бы. Мы с Циммерманом как раз договорили, когда вошла его жена, заботливо унесла мою тарелку и оставила дверь кухни открытой. Мачеха держалась лучше и даже не косилась в мою сторону. Будто тоже подслушала разговор до последнего писка. Даже выдавила улыбку и спросила, не хочу ли я добавки. Я ответил, что хочу только поговорить с младшим Циммерманом. Брат Курильщика не выходил у меня из головы. Его образ застыл в памяти — испуганный малый с фингалом. Даже посмотреть в мою сторону боялся. Он мог рассказать о своем конфликте с мачехой Курильщику. А тогда — жди беды. Прилетит и мне — за то, что молчал. Циммерман понимающе кивнул. Его жена взглянула на меня, как на уравнение Шредингера. А потом пожала плечами и демонстративно отвернулась, словно могла повлиять на мое решение. Я вышел из кухни, улыбнувшись Циммерману — и попытался вложить в эту улыбку всю поддержку, на которую был способен. Помогло — тот, судя по виду, немного повеселел. Едва за мной закрылась дверь, кухня наполнилась обеспокоенным женским шепотом, а через секунду он стал негодующим. О чем спорят супруги, я не услышал. Краем уха уловил, что Циммерман говорит про чье-то собачье дело. Больше меня их диалог не интересовал. Я медленно шел по коридору почти неслышными шагами и думал, как начать разговор. Каждое слово было нелепее, чем другое, и так до бесконечности. Я представил, как выгляжу со стороны. Наверное, смешно до боли в животе. Держу пари, Курильщик при виде меня не знал бы себя от хохота: «Ты, мать твою, психолог или где?!» — Своеобразные у него дети, права? — мило, но удрученно заметил за моей спиной женский голос. Я повернулся и с любопытством посмотрел на мачеху. Она сложила руки в боки, и взгляд у нее был опасно-выжидающий. Губы сжаты так, будто под нос подложили кусок дерьма. — Он всё равно расскажет, — продолжала мачеха. — Дикий, как его брат. Пороть его надо. А то пойдет в отца и станет таким же ленивым. Будет сидеть на шее у своей жены. — Пороть? Поделюсь советом с Курильщиком, — я ухмыльнулся. — Там и посмотрим, что он думает. Только, умоляю, берегите глаза. А то не будет, чем смотреть. Курильщик в последнее время, знаете, не в настроении. Мачеха надулась от злости и, фыркнув что-то нечленораздельное и всплеснув руками, вернулась на кухню. Конечно, я не передам ее слова Курильщику. Я, если честно, вообще не планировал говорить, что был здесь. Комната младшего Циммермана была небольшой. Кровать, письменный стол, шкаф — все вплотную. Страшно смотреть. От вида этой комнатки, освещенной только слабой настольной лампой, сделалось дурно. А наше с Курильщиком место обитания показалось хоромами. Парень сидел ко мне спиной, но знал, что я здесь. Его напряжение просочилось даже в обои. «Тебе здесь не рады!» — кричало всё. Находиться в этой комнатке было однозначно неприятно. В темноте я по-прежнему не мог рассмотреть синяк пацана, хотя ладони он держал на столе. И дышал глубоко и размерно. Для него я был собакой, которая при неосторожном движении сорвется с цепи. — Ты скажешь Эрику, — испуганно прошептал он, — что она меня била? — Ты хотел бы этого? Брат Курильщика повернулся. Честно, при таком тусклом свете я подумал, что на меня смотрит сам Курильщик. Только моложе на несколько лет. Слишком похожие глаза, нос, форма губ — даже прическа была той же. Только синяк гордо сиял на его лице. Я даже поежился. Мальчишка мне не доверял. Сидел, весь сжавшийся, и нервно теребил шнурки на толстовке. Даже эту привычку он взял от брата. Было даже забавно — будто действительно смотришь на помолодевшего Курильщика. Не такого озлобленного и в чем-то даже милого. В котором осталось что-то хорошее и не убитое Домом. И мной в том числе. — Он очень беспокоится о тебе. Оставил тебе деньги, — сделал я попытку заполучить доверие. — Ты знаешь об этом? Пацан отрицательно помотал головой, но что-то в его взгляде изменилось. Не отношение ко мне. Вернее, отношение не ко мне. Любовь Курильщика к брату была взаимной. Весьма и весьма. Я взглянул на стены и чуть ли не ахнул. То, что я минуту назад принял за плакаты, оказалось картинами Курильщика. Разного размера и стиля. Стены были увешаны ими от самого пола до потолка. Я знал их все до единой. Одно время даже задавался вопросом, куда всё это добро девается. Я пялился на ответ и так умилялся, что сам с опозданием заметил, как мальчик с улыбкой смотрит на меня. — Он покупал мне мороженое в парке. И много чего еще. Билеты на карусели. Даже в цирк сводил. Мальчик протянул мне их совместную фотографию. Счастливые братья, младший из которых с улыбкой от уха до уха держит обезьянку. На меня накатила еще одна волна умиления. — Он предложил пойти в кино на мой любимый фильм, — приглушенно рассказывал младший Циммерман. — Я иногда боюсь его. Он какой-то слишком… измученный… И с папой тоже. А со мной как будто другой. Мне это нравится, но пугает. — Курильщик… — Почему вы называете его так? — перебил брат с таким обиженным видом, будто считал слово «курильщик» самым оскорбительным в мире. А потом сделался злым, будто я порядками Дома задевал за живое. — Ненавижу эту кличку! Зачем она? Его зовут Эрик! Э-рик! — Э-э-э-эрик… — неуверенно протянул я, пробуя это слово на вкус. Самое непривычное, что когда-либо было у меня в жизни, — назвать жителя Дома по имени. Как будто даже говорю о другом человеке. О добром юноше, что весело проводит время с любимым братом, уверенно борется с недугом и пишет прекрасные картины в свободное время. — Он заново учится ходить. И тебе не следует его бояться! Никогда. А если кому и следует, так это твоей мачехе. Пацан усмехнулся. Да, милый мальчик. Милый и не совсем понимающий, что к чему. Даже жаль его. — Я не скажу ему, — сказал я, граблей указывая на синяк. — И ты не говори. А еще лучше пока не встречайся с ним. Куриль… Эрику нужно больше отдыхать и не нервничать. А если он увидит синяк — начнет беспокоиться, как считаешь? Брат Курильщика кивнул и о чем-то задумался. Я почти слышал, как шестеренки вертятся в его голове. Он еще раз кивнул мне и повернулся к письменному столу лицом. На столе я заметил кучу цветных карандашей и акварель. И так растрогался, что чуть ли не растаял в лужу.

***

Домой я вернулся под утро. Смрад квартиры так сильно ударил в нос, что меня чуть не вырвало. Но я удержался. Родная, пахнущая дерьмом квартира. Почему-то холодная. Курильщик, наверное, уже мирно посапывал в кровати. Видимо, решил проветрить и забыл закрыть окно. Но мерзнуть-то мне. Решив не будить бойфренда, я зашел на кухню. И мгновенно задумался: что-то не так. Я даже не сразу заметил, что именно меня смущает. Ощущение неправильности происходящего настолько сильно захлестнуло меня, что я то и дело нервно оглядывался на дверь. Всматривался во тьму, но ничего не видел. Потом я кинул взгляд на стол — и неожиданно догадался. Пакет с молоком. Он по-прежнему лежал на столе. Я даже специально потряс его — молоко в нем еще оставалось. Видимо, я был последним, кто к чему-то притрагивался на кухне. Я с подозрением поднял глаза выше. С форточки тянуло. Смутно вспомнилось, что я вроде бы не закрыл окно. Вот почему так холодно. Непонятная жуть сковала меня. Я не находил себе места. Шагал по кухне. Пытался привести мысли в порядок. Закрыл окно. Створка затворилась со скрипом. В голову ничего не пришло. Быстро стало душно. Снова открыл окно. Вышел в коридор. Скрепя сердце заглянул в нашу с Курильщиком комнату и от внезапно накатившей злости выругался так, как на людях не позволил бы себе никогда. Я и в одиночестве не всегда позволил бы себе такое. Кровать. Она была застелена. Так, как ее обычно застилает Курильщик. Последний, кто на ней спал прошлой ночью. Я прошел в коридор и на на ощупь нашел вешалку. Его куртки не было. Только мое свежее, мокрое от растаявшего снега пальто. Курильщика не было дома. И не было у отца. И мы оба знаем место, куда он сунется ночевать в таком случае. И переплюнет свою гордость — лишь бы рядом не было меня. К Габи он пошел, как же. Тварь. Я плохо помню себя следующие пару часов. Пока я справлялся с омерзением и желанием бить окна, небо посерело от приближающегося рассвета. Наряду с кофе закончился и травяной чай. Он не помогал уже давно, а пил я его, скорее, по привычке. Вместе с моим возвращением в квартиру в голову возвращались гнетущие мысли и вопросы. За что об меня который раз вытирают ноги и за что я выбрал эту чертову Наружность. За что жизнь меня заставила думать, что я люблю именно Курильщика. И, главное, почему я не пошел туда, где было бы хорошо. Где рядом была бы Русалка. Русалка… Вспомнились мои попытки найти ее — неудачные, частые, позорные. Она исчезла так же, как постепенно таял в Четвертой звон ее колокольчиков. Я любил эту девушку, приложил все усилия, чтобы найти ее. Все возможные усилия, все невозможны усилия — без толку. И оказался здесь. На этой кухне. Снова и снова спрашивающим себя, не ошибся ли я в своем выборе. И успевшим тысячу раз пожалеть о нем за несколько часов. Я не смог найти Русалку. И в мою жизнь пришел Курильщик. Эх, Курильщик. Он был добр в то время и беспомощен. Я помню, как он трусливо говорил о Доме, о своих сомнениях. Делился переживаниями. Вместе со мной впервые пошел к врачу. И, главное, смог вытянуть меня из студенческого общежития и заставил забыть о поисках. Вдохнул в меня наружную жизнь. Наружную — в хорошем смысле. Утром он изливал мне душу, раскрывался, как на ладони, уводил в сторону разговоры о Черном и жителях общины. А ночью позволял мне брать его так, как хочется мне, был ласковым и нежным. Во что он превратился, боги. Я уже говорил, что моя главная ошибка в том, что я не сразу догадался. Сложный период, говорил я. Проблема-то была не в отце Курильщика, не в странной девушке, которую видит во сне мой возлюбленный, и даже не в нем самом. В нем не может быть проблемы. Он такой, какой есть. От макушки до ступней. Мне всё больше казалось, что он и есть проблема.