Неотправленные письма

      Он ходит по комнате кругами. Если бы в этом был хоть какой-то смысл — лез бы на стены. Да, он не маленький ребёнок, он всё понимает, у него нет иных вариантов, так что… смириться, только смириться.       Он падает на пол, ложится, тянет к себе баночку туши, чуть не опрокинув её, хватает тихо скрипнувшую кисть и пишет, ничуть не заботясь о каллиграфии, делая записи почти нечитаемыми.       Выговориться, хотя бы на бумаге, выговориться — как бы ни хотелось сделать это вслух или же написав письмо. Кому — он не думает.       «Теперь у меня есть невеста. Она очень отличается от всех нас: у неё по-звериному острые зубы, узкие зрачки, длинные белые волосы и лающий смех. Она повсюду ходит с огромным псом. Думаю, он будет с нами даже в постели — а детей у меня должно быть много».       Он бросает кисть, и та пятнает бумагу, оставляя неряшливые кляксы, наползающие на текст. Они кажутся огнём. Совсем как техники Учихи, который так ловко втёрся в доверие и притворился другом.       Он вскакивает и снова мечется по комнате.       Да, ему не нравится эта женщина.       Да, он не хочет видеть её рядом.       Но у него должны быть дети. Сыновья. Чтобы каждый мог взять в руки оружие. Чтобы каждый мог защищать свой клан.       И может быть, может… Когда-нибудь на этих землях настанет мир. Когда клан Сенджу будет достаточно силён, чтобы диктовать условия клану Учиха хотя бы за счёт численности.       Он улыбается. Умение работать с числами всегда было в числе его сильных сторон — и он считает. Перебирает свои записи-карточки о самых сильных шиноби врага, смотрит на выписки из архивов, оценивает имеющиеся силы, делает выводы.       Казалось бы, чем больше детей — тем лучше. Но это означает, что многие женщины не смогут сражаться, не смогут действовать на благо клана, принимая миссии. Их кто-то должен оберегать. Потом — детей надо обучать, и на это тоже нужно время и люди.       Забывшись, он прихватил губами петельку на конце кисти. Мысль была простой и забавной: общий наставник, который вобьёт в голову малышни основы, которые обычно дают родители, и можно будет родителей уже отправлять на миссии, не рискуя качеством обучения.       Вся задача — выделить специальных людей, которым это будет под силу. Разделить, кто, и кого, и как будет учить.       Он торопится, пишет, набрасывает свою идею. Мысль разворачивается, обретает плоть и краски. Численность и обученность — вот он, серьёзный козырь в этой войне. Да в случае успеха и биджу скрутить удастся!       Он улыбается.       «...и моя жена родит мне много крепких здоровых сыновей. Я смогу желать её как женщину, хоть от неё и пахнет, как от её собаки. Я понимаю, как усилить мой клан, когда возглавлю его. Я смогу дать своим сыновьям то, что не хотели давать мне».       Он выдохнул. Перебрал все свои черновики. Выписал на чистый лист самым разборчивым почерком всё самое важное, все итоги расчётов с пометками, как считал, и задумался. Есть ли смысл идти с этим к отцу?       Взгляд скользит по листу. Выше — те самые записи, то самое письмо. Это нельзя показывать. Поймёт ли отец его задумку? Он наверняка будет ворчать что-то о том, что нельзя указывать, сколько детей должно быть, что это личное дело каждого, что не каждая женщина в состоянии столько родить…       Он дописывает про обязательный осмотр ирьенина, удовлетворённо выдыхает и прячет в тайник драгоценные листки. Ещё одно письмо, которое никогда не будет отправлено. То, чем хотелось бы хвастаться, что хотелось бы обсудить с тем, кто поймёт, отполировать идею, вместе превращая её в воплотимый план…       По крайней мере, у него есть воображаемый собеседник, и это неплохо. И в любом случае, может быть, уже завтрашний «я» посмотрит на эти записи иначе.       И что с того, что этот воображаемый собеседник когда-то был реальным?       Всё могло быть иначе. Стало — так.       А будет — как он решит.