Surreptitious: Diary

      Утром я проснулась с ощущением какого-то умиротворённого счастья и позволила себе подольше поваляться в постели, потому что время до прибытия Кингсли и Римуса ещё оставалось очень много: я с перепугу легла вчера в одиннадцать вечера, и сейчас на часах было только начало девятого. Время я всё же попусту не теряла, и провалялась почти час, лениво завернувшись в одеяло и почитывая древний свиток пергамента, испещрённый кельтскими рунами.       Со своими дорогими подельниками я виделась всё реже и реже: фантазия у Пожирателей и Его Темнейшества заканчивалась, поэтому мои обширные познания в Тёмной магии и Защите от оной становились всё менее востребованными. Передача воспоминаний и вестей с передовой обычно осуществлялась через одного Кингсли и не чаще раза в неделю, тогда как в сентябре мы виделись едва ли не через день.       Они не задержались aujourd'hui, только проконсультировались по части применения всеми забытых защитных чар, базирующихся на друидских верованиях. Время сейчас такое, что народ к чему только не прибегает, чтобы обезопасить себя и свою семью, и вот кто-то откопал книжку типа «1000 и 1 способ использования омелы» и не преминул поделиться открытиями посредством сарафанного радио.       Вообще, омела обычно используется для приготовления всяких лекарственных зелий и отваров, в предсказаниях её ещё пользуют, но мало кто знал до этой поры, что ветки омелы – прекрасный магический аккумулятор. В общем, в разной степени волшебных семьях главный тренд теперь – оперативно разводить вокруг дома омелу и привязывать защитные магические сетки к ним. Члены Ордена феникса, организации консервативной в плане методов борьбы с Тёмными силами, всерьёз задумались, так ли это умно, как кажется – делать защиту dans tous les côtés одинаковой.       Мы втроём сели, проанализировали ситуацию и решили на свой страх и риск позволить народу строить магические защитные шатры на фундаменте из омелы. Право слово, может, люди для себя решили выращивать: до Рождества вон, рукой подать. А какое Рождество без традиционной Рождественской омелы? Высоки шансы, что никто из свиты Волан-де-Морта не обратит на такое всеповальное увлечение прикладным садоводством узкого профиля.       Когда Римус и Кингсли отбыли, я, устроившись на кухне с оставшейся с ужина запечёной картошкой, непроизвольно задумалась об этом Омеловом помешательстве. Нетривиальный подход, согласна, но стоит изучить вопрос подробнее, ибо в травологию я не углублялась вообще, поэтому многого могу не знать об омеле в частности. Вдруг от омеловых аккумуляторов les effets secondaires есть?       Долго на месте я не усидела, и, по-быстрому закинув в себя остатки картошки, побежала в библиотеку поднимать вообще всё, что можно было найти в нашем доме по теме применения древесины в магическом мире.       Bien sûr, в первую очередь древесина служит транзистором для человеческой магии, поэтому в основном её используют для изготовления волшебных палочек. Разные породы дерева имеют разные «личные качества». Чем дороже порода дерева, тем удачнее его можно использовать ещё для всяческих чудо-сундуков и шкатулок, а вот о побочных эффектах вообще какого-либо дерева или кустарника нигде ни слова.       Успокоив совесть, я вернулась к кельтскому свитку, оставленному в спальне, и провела с ним дивные два часа, что оставались мне, прежде чем собираться на сборы на встречу с Патрицией.       В начале третьего я встретилась с Пат в «Харродсе», и мы с ней отправились в rendez-vous по магазинам. Вообще, нашей целью был поиск вечерних платьев к празднованию Рождества и Нового года, и платья для коктейлей к предновогодним вечеринкам и вечерам не помешали бы, но внезапно мы ударились в поиск джинсов для меня: сегодня во время сборов на шопинг я обнаружила, что не заметила, как число моих выходных джинсов сократилось по разным причинам – вот настолько ударилась в «стиль принцессы».       - Джинсы – вещь практичная, но непостоянная в моём случае, - жаловалась я, стягивая с себя лёгкий серо-коричневый свитер и симпатичные обтягивающие джинсы тёмно-синего цвета в примерочной кабинке бутика Armani Jeans. – Мои ноги растут быстрее, чем модели выходят из моды. Подобрать новые достаточной длины – тоже непросто.       Со стороны Патриции, сидящей на пуфике по ту сторону плотной чёрной занавески, послышалось недолгое молчание, а потом я услышала, как она поднялась, и в следующую секунду её голова вероломно вторглась в моё личное пространство.       Подруга застала меня négligé и в отражении изучила моё тело оценивающим взглядом с примесью скептицизма, ничуть не смущаясь того, что на мне из одежды был только комплект чёрного кружевного белья. Я замерла и повторила траекторию её взгляда. Ничего нового не увидела – моё худое жилистое тело высокого роста.       - Мне бы твои проблемы, Миллисент Эллейн, - наконец вынесла вердикт Пат, вздохнув. – На мне до сих пор отлично сидят джинсы, которые я носила в четырнадцать.       На этом подруга оставила меня одну в пространстве кабинки, а я плотно задумалась над её словами.       «Мне бы твои проблемы». Длинные ноги, быстрый обмен веществ, отсутствие семьи как таковой, отец и близкие друзья в постоянной смертельной опасности, непомерное количество вещей для изучения, глубокое погружение в Тёмную магию, ответственность за жизни незнакомых людей, бушующая магическая война. Да, милая Патриция, возьми это всё, пожалуйста, мне не жалко.       Опомнившись, я выкинула лишние мысли из головы и поспешно начала одеваться.       Следующий час мы бродили по «Харродсу», этому шедевральному примеру консюмеризма, примерялись к платьям и делились планами на Рождество. Патриция будет праздновать в Швейцарии с семьёй, и она как раз передала приглашения для меня и моей бабули присоединиться к ним, но я сообщила, что мы с бабушкой уже всё распланировали: празднуем по-отдельности, как в прошлом году, а на Новый год поедем куда-нибудь в тепло. Факт раздельного празднования я на самом деле умолчала перед Патрицией, потому что она и без того подозревала, что у меня не всё гладко в делах семейных.       В бутике Dolce&Gabbana, сразу же на входе, моё внимание привлекло красное вечернее платье в пол, без рукавов, без излишней открытости, без нагромождения деталей, но безумно элегантное и красивое. Оно было создано для Патриции Милвертон.       - Оно такое…патрициозное, - выдохнула я восхищённо, не глядя на стоящую рядом Пат.       Подруга молчала несколько секунд, а потом рассмеялась:       - «Патрициозное»? Мне нравится!       Поспешно оглянувшись, Патриция решительным взглядом направилась в глубину бутика, внимательным взглядом скользя по стойкам с фирменными вещами, и, наконец, её фарфорово-белые пальчики выхватили чёрную бархатную вешалку, на которой висело Оно, прекрасное светло-серое платье-«русалка» без бретелек, расшитое прозрачными камушками, чарующе сверкавшими в освещении магазина.       - По-моему, - Пат осмотрела платье и подняла взгляд своих серо-карих глаз на меня, - вот это вот – очень миллисентично.       Теперь рассмеялась я. Так у нас с подружкой появилось представление о патрициозных и миллисентичных вещах в широком смысле этого слова.       После шопинга мы перешли дорогу и засели в симпатичном современном ресторанчике с аутентичной полутёмной обстановкой, так и не решив, полдничать мы будем или ужинать – для первого было уже поздно, для последнего – ещё рановато.       - Не слишком калорийная еда для вечера? – осторожно поинтересовалась Патриция, наблюдая за тем, как я приступила к своему большому говяжьему стейку на гриле с гарниром из золотистой жареной картошки.       Я оторвала влюблённый взгляд с мяса и посмотрела на салат, который заказала Пат. Le contraste évident.       - Могу себе позволить, - скромно отозвалась я, пожимая плечами.       Не сводя с меня пристального взора, Патриция наколола на вилку кусочек сёмги, поглотила его, а потом с наигранными зловещими нотками сказала:       - Не люблю людей, которые жрут и не толстеют.       Я снова пожала плечами:       - Спасибо маме с папой за хороший обмен веществ.       Минут пять мы молча ели, уйдя каждая в свои мысли. Не знаю, о чём там думала Пат, а я простодушно восхваляла поедаемое мной мясо. Как человек, знающий толк в кулинарном искусстве, я не могла безразлично отнестись к этому горячему сочному стейку, грамотно приправленному специями.       - А я знаю, как ты могла бы…искупить свою вину за возможность есть, сколько влезет, и не набирать килограммы, - внезапно сказала Патриция с явным воодушевлением. – Пойдём со мной на йогу?       - Я? На йогу? – я недоумённо вскинула бровь, а моя рука с вилкой застыла на полпути между моим ртом и тарелкой. Мне стало весело: - Патриция, милая, я ботан, я не занимаюсь спортом.       Стоит ли говорить, что оставшаяся часть нашего полдне-ужина прошла в уговорах заняться йогой, адресованных Патрицией мне? Я даже порадовалась, когда, наконец, освободилась от общества подруги – она высадила меня у ворот моего дома и уехала в закат на своей чёрной машине с водителем, не забыв пожелать мне хорошего воскресенья и попросив подумать над её предложением присоединиться к ней на занятиях йогой.       Я убирала свой тёплый чёрный кейп в гардероб в прихожей и думала, чем занять вечер, когда из гостиной раздался телефонный звонок, и какой-то частью себя под номером «5» я почувствовала, что aujourd'hui покой мне только снится.       Звонил Джон, который, наконец, вырвался из университета и готов был посвятить мне всё оставшееся время выходных дней. Над его вопросом, не хочу ли я приготовить с ним ужин, съесть его и вообще культурно провести вечер в пределах дома его семьи в Белгравии, я думала целых две секунды, после чего сказала уверенное и полное энтузиазма «да».       Дорогой Джон был у моего крыльца уже через пятнадцать минут. Он поцеловал меня в знак приветствия и торопливо усадил в тёплый салон его Астон Мартина, puisque опускающиеся на город сумерки принесли с собой холод, а одета я была не так чтобы тепло – осталась в джемпере, юбке, колготках, ботильонах и верном кейпе, в которых ездила на шопинг с Патрицией.       Началось всё с очень ламповой закупки продуктов в супермаркете неподалёку от дома Стаффордов. Мы решили приготовить стейки из сёмги (у меня сегодня стейковый день какой-то), «Цезарь» с креветками, а вдогонку к требующимся продуктам купили торт-тирамису из кулинарии при супермаркете.       В лондонской резиденции Стаффордов я бывала уже не раз, и мне тут очень нравилось. В противовес строгому белому фасаду и чёрной кованой ограде в стиле Белгравии внутренняя отделка дома была в тёплых тонах. Очень уютно.       Пока Джон на правах хозяина размещал купленные продукты на кухне, я ускользнула в библиотеку, соединявшую гостиную и рабочий кабинет, и, мимолётом просканировав полки, выцепила том «Анны Карениной» в кожаной обложке с золотым тиснением. Эту книгу я уже читала, и не раз, поэтому хотела просто пролистать любимые и особенно запомнившиеся моменты и цитаты.       «Всё разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагается из тени и света.» Весьма жизнеутверждающе: мир не чёрный и не белый – он сочетает в себе оба этих цвета. Нельзя прочувствовать счастья, если несчастья ты никогда не испытывал, без этого невозможно прочувствовать вкус жизни и почувствовать живым себя.       «Из всякого положения есть выход. Нужно решиться.» Проще говорить, что ситуация безнадёжна, чем решиться на смелый поступок, последствия которого могут, правда, сильно изменить твой привычный устой жизни.       «Он смутно чувствовал, что в этом что-то есть оскорбительное для него, и сердился теперь не на то, что расстроило его, а придирался ко всему, что представлялось ему.» А в этих строках я явственно видела своего отца.       - Даже не сомневался, что ты здесь, - по-доброму насмешливый голос Джона, застывшего на пороге, вырвал меня из мира Толстого, и я поспешно обернулась.       - Где книги – там я, - я поставила книгу на место с улыбкой. – Давно хотела спросить: у вас только классическая литература? Может, что-нибудь о математике или физике есть?       - Из математики и физики только мои старые школьные учебники, уж извини, - Джон прошёл вглубь комнаты, ко мне. – А теперь мой вопрос: ты правда выбираешь научные работы нобелевских лауреатов для лёгкого чтения?       - Люблю попивать чай с печеньем, читать те самые работы и чувствовать себя умной, - рассмеялась я.       - Я главный фанат твоего ума, Миллисент Эллейн, - Джон склонился надо мной и взял моё лицо в свои ладони.       Из-за освещения глаза Джона казались светло-карими, а на его губах застыла мягкая усмешка. Я приподнялась на носочках и легко коснулась его губ своими, мои руки плавно опустились на плечи парня, и я могла привычно уже чувствовать жар его кожи сквозь дорогую бледно-голубую рубашку.       Поцелуй был долгим, глубоким и томным, явно не из тех, какие случаются в маленькой библиотеке субботним вечером между людьми, собиравшимися готовить ужин. Такие поцелуи больше подходили для спальни.       Реакция притупилась, в ход пошли инстинктивные движения и готовность слушаться, и я не заметила, как из центра комнаты мы переместились к обшитой бежевым бархатом софе у окна. Из вертикального положения в горизонтальное мы перешли быстро, но плавно, не разрывая поцелуя. Джон скользнул руками мне под джемпер и, не встретив сопротивления, наскоро стянул его с меня и отбросил куда-то в сторону, а вслед за ним полетела маленькая подушечка, которая до этого неудобно лежала под моей головой.       Чувствовать на себе вес мужского тела было непривычно и смущающе в особенности оттого, что центр этой тяжести неприлично так выступал. Джон покрывал медленными горячими поцелуями мою шею, ключицу и грудь по контуру бюстгальтера, а я тем временем с закрытыми глазами неловко расправлялась с пуговицами его рубашки. Потом плюнула на это гиблое дело и, расставив приоритеты, добралась до пряжки его ремня.       Царившее в маленькой библиотеке тепло, неяркий свет торшера, украшенного зелёно-жёлтой мозаикой, запах дорогого одеколона Джона и сбивчивое дыхание – наше общее. Я едва ли могла пошевелиться под нависающим надо мной Джоном и чувствовала, как моё тело мелко дрожит от возбуждения, сконцентрировавшегося внизу живота. Руки парня нащупали молнию на боку моей твидовой юбки и ловко расстегнули её. Побыть сверху было бы неплохо, подумалось мне.       Моё сознание окончательно поплыло. Не было ничего в мире более важного, чем я и Джон, и эта мягкая софа под нами. Когда Джон стянул с меня юбку и коснулся резинки плотных чёрных колготок, на задворках моего мыслительного процесса мелькнула мысль, что лишиться девственности в библиотеке было бы весьма стильно. Белый шум в ушах и хлопок входной двери посреди оглушающей тишины тёмного дома.       ХЛОПОК ВХОДНОЙ ДВЕРИ???       Джон так резко поднялся на руках, упираясь в софу, что, казалось, он тут отжимался jusqu'à présent. По его испуганному и удивлённому взгляду я могла понять, что гостей мы не ждали.       Далее последовал безмолвный переполох. Мы подскочили с софы, я ловко застегнула джонову рубашку до уровня приличия, а парень в то время успел заправить её, частично выбившуюся, и застегнуть ремень. Одарив меня красноречивым взглядом, в который уместились смущение, извинения не понятно за что и рекомендации привести себя в пристойный вид juste au cas où, Джон стремительно скрылся в коридоре. Звук шагов по паркетному полу, а затем его удивлённое:       - Мама?       Пиздец подкрался незаметно. В прихожей сейчас миссис Стаффорд, герцогиня Бекингемская, а я стою тут, полураздетая и мало что соображающая.       Так быстро я ещё не одевалась никогда в жизни при том, что сейчас я успела не только одеться, но также проверить сохранность спрятанной в юбку волшебной палочки, швырнуть на софу выброшенную подушечку, au toucher стереть с губ размазавшуюся помаду и зачем-то схватить «Анну Каренину» с полки.       - …искала подарок тётушке Мирабель на Рождество и увлеклась, - договорила миссис Стаффорд с улыбкой, когда я тихонько вошла в прихожую.       Герцогиня стояла ближе ко входу и выглядела маленькой и хрупкой в расстёгнутой, но ещё не снятой песцовой шубе, а посреди принесённых ею пакетов с логотипами дорогих брендов и вовсе напоминала рождественскую ель. Светло-русые волосы женщины были убраны в простую причёску и подмочены растаявшими на них снежинками.       - Добрый вечер, миссис Стаффорд, - дала я знать о своём присутствии скромным лепетанием.       - Миллисент? – кажется, она хоть и была рада, но крайне удивлена увидеть меня здесь, сегодня, сейчас.       Взгляд герцогини переметнулся с моей скромной персоны на Джона и обратно, потом ещё несколько раз, и стал смущённым: она, кажется, догадалась, что тут могло происходить до её прихода.       - Здравствуй, милая, - наконец ответила мне миссис Стаффорд, явно чувствовавшая себя не в своей тарелке, хотя находилась у себя дома. – Суббота, ну конечно, а я и позабыла… Поезд до Бирмингема только рано утром, и я думала переночевать здесь, но заказать машину не будет проблемой.       - Ну что вы, миссис Стаффорд! – тут же воскликнула я, с неким подобием ужаса понимая, что герцогиня готова лихо перекроить свои планы, чтобы только не мешать нам с Джоном. – Не утруждайте себя, я как раз уже собиралась домой.       Дальнейшие секунд пятнадцать прошли в аргументированном неловком споре между мной и герцогиней, и мы попеременно пытались откланяться, чтобы не мешать, но отошедшему от шока Джону это надоело:       - Так, никто никуда не едет, - решительно пресёк он наше метафорическое перетягивание одеяла скромности. Парень ловко стянул с материнских плеч шубу, чтобы повесить её просыхать на вешалку. – Мам, мы с Миллисент собирались готовить ужин. Присоединишься к нам? В программе вечера стейки из сёмги, «Цезарь» с креветками и тирамису.       - Звучит здорово, - после нескольких секунд сомнения ответила женщина с явным энтузиазмом. – В здешнем винном погребе, правда, не осталось белого вина. Джон, будь добр, поезжай в винный магазин, а мы с Милли пока начнём приготовления. – Она приветливо взглянула на меня: - Хорошо, милая?       На том и порешили.       - Ты собралась дарить тётушке Мирабель бутик «Эрмес» по частям? – со смешком поинтересовался Джон, унося в гостиную ворох бумажных пакетов, бо́льшая часть которых была ярко-оранжевого цвета.       Мы с герцогиней улыбнулись, и она весело ответила:       - Нет, фирменный магазин «Эрмес» я уже который год воссоздаю в своей гардеробной дома. А Мирабель я купила винтажный чайный сервиз из английского фарфора.       В доказательство её слов раздался едва различимый перезвон посуды, когда Джон осторожно опустил пакеты на паркетный пол. Миссис Стаффорд доверительно сообщила мне:       - Тётушка Мирабель и столовый антиквариат – это прямая ассоциация. Правда, я ума не приложу, что она делает со всей своей посудой, а ведь последней хватило бы на все благородные дома Англии включая Виндзорское семейство.       Я улыбнулась, но мне стало грустно: у нас дома тоже есть несколько потрясающих столовых сервизов, но времена, когда они существовали в доме не в качестве извечного украшения полок, для семейства Эллейнов давно минули.       - Как книга? – участливо, но с хитрецой поинтересовалась миссис Стаффорд, когда Джон покинул дом в направлении винного магазина.       - Интересная, - робко отозвалась я, чувствуя подвох.       Осторожно оглянувшись, я встретилась взглядом со своим отражением в небольшом зеркале прихожей и только сейчас увидела ту анархию, что творилась у меня на голове, и перекошенную юбку. Почитала так почитала.       Я, ощущая всю неловкость своего положения, неловко посмотрела на герцогиню, и, à ma surprise, она отразила мой взгляд. И мы смущённо захихикали, как хихикают давние друзья над понятной только им старой шуткой. Смех постепенно стал раскованным, а потом миссис Стаффорд увела меня в гостиную причёсываться и заплетать мне косу, чтобы было удобно готовить.       Мы втроём – Джон вернулся очень скоро – отлично провели время за готовкой и за ужином, потом до половины двенадцатого смотрели телевизор – художественные фильмы вперемежку с новостными выпусками и документальными фильмами о производстве скрепок и жизни африканских аборигенов. К полуночи Герцогиня, явно неуверенная в своих действиях, выдала мне одну из своих шикарных пижам и уложила спать в гостевую комнату.       Перед сном я привычно связалась с папой, но о том, что нахожусь не дома, естественно, не сказала. Я вообще ему ничего о Джоне не рассказывала, потому что зачем, если отцу моя жизни неинтересна от слова «вообще».       Папа поделился со мной пережитыми эмоциями, скинул самые яркие образы дня, а потом поведал историю, как Невилл, Джинни и Луна сегодня попытались стянуть из кабинета Директора, сиречь моего отца, Меч Гриффиндора, который завещался Дамблдором Гарри, но Министерство магии показало моему дорогому другу фигу и меч не отдало, потому что наследство Гриффиндора – собственность Хогвартса.       Возвращаясь к Невиллу, Полумне и Джинни, они, естественно, были пойманы en flagrant délit. Папа ка-а-а-а-ак на них разозлился, ка-а-а-а-ак отчитал в лучших традициях Ужаса Подземелий и ка-а-а-а-ак отправил в качестве наказания на отработку к Хагриду в Запретный лес (читать: «отправил к Хагриду пить чай и обсуждать геройства Гарри Поттера, героя всея Магической Британии»). Говорит, самым сложным было сохранять суровое лицо и делать вид, что ничего хуже с ними приключиться не могло. Что до меча, то у него в скором времени будут приключения, полагаю.       День сегодня был насыщенным, но я так и не смогла заснуть, задумавшись о магической войне и о том, насколько всё плохо у моего отца и друзей и в какой опасности они все пребывают. Моё расследование на тему уничтожения крестража в Гарри продвигалось непозволительно медленно, но я и так делала всё что могла. Или не всё? Ехидный голос совести на задворках сознания говорил мне, что нескончаемые рандеву вроде сегодняшнего и праздная светская жизнь могут обойтись мне и всему магическому обществу очень дорого.       В шесть утра я уже пила кофе на кухне с Джоном и миссис Стаффорд, которой через час с лишним предстояло уже быть на поезде в Бирмингем. Днём у неё был важный обед, поэтому позже выехать она никак не могла. А я сидела, ела вчерашний тирамису и радовалась, что являюсь волшебницей: хорошее дело трансгрессия и порт-ключи, кучу времени экономят при необходимости.       Герцогиня категорически отказалась, чтобы Джон вёз её на вокзал сам, поэтому вызвала такси и в половине седьмого отбыла, оставив нас с Джоном наедине.       Я осталась в доме, пока Джон усаживал маму в такси и помогал водителю устраивать её многочисленные пакеты с шопинга в багажнике. В гостиной было уютно и тепло, что контрастировало с идущим за окном снегом и зимними сумерками. Серое небо только-только начинало светлеть: декабрь же.       Нагромождение событий, которые я ещё не успела осмыслить, и такое количество непривычных ситуаций за сутки очень сильно нагружали мозг, отчего я чувствовала себя уставшей. История с мечом Гриффиндора вернула меня в мою настоящую жизнь к моим актуальным проблемам. Меч Гарри понадобится для уничтожения крестражей, но сам себе делать харакири он не станет – не потому, что не осмелится исходя из инстинктов самосохранения, а потому что кто ему позволит, – так что мне нужно продолжать поиск вариантов извлечения крестража из дорогого друга без жертв. Или с жертвами – хоть как-нибудь, только чтобы Гарри остался жив.       Беспокойные мысли сами собой перескочили вскоре на события прошлого вечера. Как бы всё было сейчас, не появись здесь Герцогиня? Учитывая накал страстей, у нас с Джоном уже наверняка бы был секс, а это должно бы было привести нас к определению наших отношений. Виделись мы почти каждые выходные на протяжение трёх месяцев, но официоза и присвоения статуса ещё не случалось.       Джон вошёл в гостиную и мягкой поступью приблизился ко мне вплотную, а я так и стояла у окна, обхватив себя руками и глядя на заснеженную улицу.       Руки парня плотным кольцом обхватили мою талию, но мои невесёлые размышления помешали мне расслабиться, как я делала это хотя бы вчера. Когда парень пробрался руками под вчерашний джемпер – сменной одежды у меня с собой не случилось, и пришлось одеть всё вчерашнее – и поцеловал меня в шею, я и вовсе отшатнулась, понимая, к чему это всё ведёт.       - Нет!       Всё случилось так резко, что я и сама была удивлена обнаружить себя на расстоянии полутора метров от Джона – отпрыгнула ведь практически. Поступком с моей стороны это было странным и даже неестественным, но я не могла подавить это растущее чувство тревоги внутри. Тревожные колокольчики звонили вовсю мощь в моём сознании: «Нет, не так, не сейчас, не правильно, я не готова, я не могу себе этого позволить».       Джон смотрел на меня с испугом и непониманием, но всё что я могла и хотело сказать – это…       - Нет, - мой голос дрожал. - Пожалуйста.       Моё тело было напряжено, в боевой готовности, и само по себе боялось, что Джон сейчас попытается приблизиться ко мне ещё раз. «Нет, не так, не сейчас, не правильно, я не готова, пожалуйста, нет».       Но Джон не повторил свою попытку, не приблизился ни на миллиметр, только замер, а взгляд его хоть и остался таким же испуганным и удивлённым, но теперь в серо-голубых глазах я видела ещё и какую-то отрешённость. Он внимательно изучал моё лицо и смотрел в глаза, наверняка видел, как что-то мучает меня изнутри – я догадывалась, он замечал это каждый раз, когда я смела выказать хоть немного, что у меня в жизни происходит что-то тяжёлое и нерадостное.       Мы простояли в оглушающей тишине с минуту времени, наверное, слышно было только несинхронное тиканье часов в тёмной прихожей и в гостиной, где находились мы.       В тот момент, без пятнадцати минут семь, внезапно возникла пропасть, из которой тянуло холодом, а мы с Джоном стояли по разные её стороны.       - Отвезти тебя домой? – голос Джона прозвучал слишком громко в воцарившейся тишине и показался мне совсем незнакомым.       Я нервно закивала головой. Парень ответил мне коротким кивком, после чего мы разошлись: я побежала наверх за вещами, а он отправился прогревать машину и очищать её от выпавшего снега.       Нами не было произнесено ни единого слова, пока мы садились в машину, отъезжали от дома Стаффордов или ехали по тесным улицам Белгравии. Я была погружена в свой беспорядочные напуганные мысли, смотрела в окно пустым взглядом, и не заметила, что вместо Мейфера мы выехали к набережной Темзы в Челси.       - На пару минут, - коротко бросил Джон, после чего заглушил двигатель, вышел из машины, обошёл её, помог мне выйти и, взяв за руку, потянул на заснеженную тротуарную плитку набережной.       Небо было сизым, снег прекратил идти, подул ледяной ветер, ударил мороз. В сонном воскресном Челси было так же тихо, как и в гостиной Стаффордов каких-то пятнадцать минут назад. Было безлюдно и машины не ездили. Мне было очень холодно.       Джон остановился в полуметре от массивной каменной ограды, отделяющей набережную от реки. Он внимательно посмотрел мне в глаза тем растерянным и сожалеющим взглядом, потом осторожно подступил чуть ближе и взял моё лицо в свои непокрытые перчатками ладони. Их невеликое тепло обожгло мою замёрзшую кожу лица. Потом парень склонился и поцеловал меня.       Я ответила на поцелуй, как делала это последние три месяца, целовались мы привычно долго, но в этот раз всё было по-другому. Казалось, человек, стоящий вплотную ко мне – незнакомец, кто-то чужой и далёкий. Это не был мой Дорогой Джон, молодой герцог Бекингемский. Я совсем не знала юношу, которого целую.       Отстранившись, Джон прижал меня к себе на несколько секунд, запечатлел невесомый поцелуй на моём виске, а я стояла и сотрясалась в крупной дрожи, потому что холодный ветер нещадно пробирался под кейп и морозил кожу, укрытую лёгкой одеждой, трепал мои распущенные волосы.       Когда мы шли обратно к машине, Джон ни разу не взглянул на меня, как не взглянул и когда вёз меня ко мне же домой. Мы молчали всю дорогу.       На прощание нас тоже не хватило. Продолжая дрожать от холода, хотя в салоне было тепло, я просто кивнула, бросив на Джона скользящий взгляд, и покинула машину без его помощи. Без оглядки добралась до крыльца своего дома и скрылась за тяжёлыми входными дверьми из белого дерева. Не проверяла, уехал ли уже Джон или нет, только осела по привычке на любимый диванчик, обитый серой замшей.       Голова была тяжёлой, какой бывает после Рождественской или Новогодней ночи, или после трудного перелёта, я осознавала, что вовсе не спала сегодня, эмоционального равновесия не было, была только пустота и холод, будто из моей груди вырвали жизненно важный кусок, на месте которого поселился ледяной декабрьский сквозняк. О, я давно не была так близка к своему родимому психологическому анабиозу. Ни разу со дня похорон Дамблдора мне не приходилось погружаться в него, даже в собственный день рождения я справилась и без него, спасибо Патриции и учёбе.       Осознание было внезапным, вспыхнуло в моём перегруженном сознании ярко-синей вспышкой: всё кончено. Дорогой Джон уже не вернётся в мою жизнь. Он был красочным фейерверком, ярким, весёлым и вдохновляющим, но недолговечным. Я могла видеть, как тают оставшиеся искры, и как зависает в воздухе дым от фейерверка. Праздник окончен.       Праздник окончен – он продлился слишком долго и должен был кончиться однажды. Пора возвращаться в мою привычную жизнь. Разбираться в магии, отлично учиться в школе, проводить выходные дома или гулять с новыми друзьями (они, надеюсь, никуда не денутся?).       Всё так же, как и много лет до сентября этого года. Всё так же, просто я лишилась человека, который так умело и с лёгкой руки окрашивал мою жизнь яркими красками и давал почувствовать себя живой. Всё так же, просто я теперь знаю, что бывает не так, как мне привычно. Хороший опыт. Спасибо, Дорогой Джон.       Меня всё ещё трясло, хотя пора было бы уже согреться.       Пересилив себя, я отскоблила себя от диванчика, убрала кейп в гардероб и поднялась к себе наверх, где по-быстрому приняла горячий душ и бессильно завалилась в кровать. La nuit porte conseil, bien sûr, но не в этот раз, не после таких насыщенных суток.       Засыпая, я не старалась прикинуть, во сколько проснусь, только думала о том, что завтра уже понедельник, а в привычной рутине проще пережить любые потрясения. Ничто не длится вечно, и мне нужно просто пойти дальше и сначала разобраться с войной. Просто. Пойти. Дальше.