Surreptitious: Diary

      В день, когда ничто не должно быть лучше, чем обычно, я проснулась с кощунственно-хорошим настроением, и мне понадобилось немного времени, чтобы подпортить его самостоятельно.       Сегодня мне исполняется семнадцать. Ещё сегодня ровно семнадцать лет с тех пор как я убила свою мать. Благо, напоминание об этом самой себе сработало на «ура», и к тому моменту, как я добралась в ванную и принялась за утренний туалет, моё настроение уже было подобающе-никаким.       Было начало десятого, когда я спустилась на кухню, чтобы приготовить себе завтрак. День был воскресный, у Марии сегодня выходной, и во всём доме стояла оглушающая тишина. Я планировала выбраться на кладбище сегодня, а потом плотно засесть за тёмномагические талмуды восточного происхождения, которые мне выдали на руки благодаря только ещё прижизненному поручительству Дамблдора.       Пышные американские панкейки с шоколадной крошкой были уже готовы, и я собиралась сервировать себе стол, как вдруг раздался звонок в дверь, явственно вмешивающийся в мои планы на этот день. Гадая, кого это непрошенного принесло в мою тихую обитель в воскресенье утром, я направилась в прихожую.       Предчувствия и так были нехорошие, но Патриция, озаряющая крыльцо моего дома своей улыбкой, со связкой шариков и замотанной в золотистую подарочную бумагу коробкой в руках, была безоговорочным подтверждением им всем. Я замерла на пороге и долгие несколько секунд просто пялилась на подругу, чувствуя, что всё вокруг теряет свою чёткость.       - С днём рожденья! – звонко и празднично провозгласила Пат, когда я, à la fin, впустила её в дом.       Это было похоже на дюжую такую оплеуху. Первый раз в жизни кто-то поздравлял меня с днём рождения. С праздником тебя, Миллисент, с днём, когда ты убила самого родного человека. Joyeux fête!       - Знаешь, какого числа моя мама умерла? – тихо спросила я, стараясь сделать так, чтобы голос не дрожал и звучал безучастным.       Патриция осеклась, её улыбка сменилась сдвинутыми к переносице бровями, а во взгляде серо-карих глаз стояло одно непонимание.       - Шестнадцатого ноября, - ответила я на свой же вопрос. – А знаешь, в каком году?       Патриция испуганно сглотнула и покачала головой.       - В восьмидесятом. А знаешь, какого я года рождения?       Патриция, bien sûr, знала, но снова промолчала, застыла в оцепенении.       - Восьмидесятого, - закончила я свой монолог-допрос и пронаблюдала, как Пат оседает на любимый мой серый замшевый диванчик. В глазах её застыл ужас.       - Прости, я не… - Патриция запнулась и, судорожно выдохнув, пересилила себя и поднялась на ноги. Голос её был предельно тихим, на грани шёпота: – Я не знала… О господи...       Теперь настал черёд Патриции выглядеть так, будто ей отвесили пощёчину, и я видела, что ей очень сильно хочется провалиться сквозь землю паркет или улететь на принесённой ею связке шариков.       - По этой причине я не только не праздную дни рожденья, но и не делаю шестнадцатое ноября каждого года каким-то событием. Нет ничего страшного в том, что ты не знала. Позавтракаешь со мной?       Такой простой вопрос сбил Пат с толку, и она слишком растерялась, будто я предложила ей не завтрак, а катание на роликах, сделанных из кастрюль и русских бубликов, по поверхности планеты Нибиру, куда мы отправимся на космическом корабле из картона и изоленты, припаркованном на моём заднем дворе.       - Да, конечно, - подруга поспешно закивала головой, но быстро стушевалась и спросила: - Могу я позвонить?       - Телефон в гостиной, - я махнула рукой в сторону распахнутых белых дверей. – Я пока накрою на стол.       И поспешно ушла, чтобы оставить Патрицию отступать в гостиную вместе со связкой шариков и подарком, которые она успела возненавидеть за последние пару минут.       Следующие пять минут я педантично сервировала обеденный стол на двоих. В залитой дневным светом столовой было предельно тихо, поэтому я без труда могла слышать тихий, иногда срывающийся на шёпот, голос Пат из-за двери, разделявшей столовую и гостиную комнаты. Позвонила Патриция четырём людям, хотя кому именно и с какими целями подслушать не удалось, но выводы напрашивались. Не одна же она узнала, какого числа я родилась. Джон, вот, вчера, когда мы ездили выпить кофе, очень загадочно молчал.       К завтраку мы приступили в молчании. Я буднично поглощала приготовленные мной же панкейки, а Патриция с таким мученическим видом управлялась с маленькими кусочками, на которые поделила свой панкейк, что я даже забеспокоилась:       - Не вкусно?       Пат перепугано замотала головой:       - Нет, что ты, очень-очень вкусно! – в подтверждение своих слов подруга поспешно запихнула в рот три кусочка разом, но только она начала пережёвывать – мученический вид вернулся. Прожевав под моим непонимающим взглядом, Патриция полушёпотом сказала, пряча глаза: - Мне просто слишком стыдно.       - За то, что не знала того факта моей биографии, о котором возможно узнать только от меня самой? Пустое это, - я небрежно повела рукой и наколола на вилку маленькую клубничку. – Смысл этого дня в том, чтобы он ничем не отличался ото всех остальных, только и всего.       Патриция покорно кивнула и принялась старательно поглощать панкейки моего приготовления, не поднимая взгляда. Собственный день рождения – день для меня, конечно, заведомо паршивый, но я не хотела, чтобы плохо было ещё и моей подруге, поэтому я с не меньшим старанием раскрутила Пат на болтовню, и к окончанию завтрака, попивая кофе, мы вовсю делились планами на грядущую учебную неделю и следующие выходные.       - А где твоя бабушка, кстати? – спросила подруга, когда я уже провожала её.       - В Париже.       - Она не приедет? – Пат недоумённо нахмурилась, подбирая своё серое пальто со спинки кресла в гостиной, куда бросила его и маленькую сумку в порыве страсти желания добраться до телефона скорее.       - Нет.       Этим простым словом из трёх букв я вернула Патрицию в её стыдливое состояние, и одевалась она молча и глядя в ковёр.       Принесённые с собой дары подруга оставила в прихожей: подарок в золотистой обёртке лежал на комоде, а связка шаров безмятежно парила под потолком.       - Подарок примешь? – робко спросила Патриция, кивая на золотистое кубическое нечто, выбивающееся из бело-серо-голубых тонов прихожей не хуже, чем les ballons. – Я сначала хотела Полароид дарить, но потом решила, что непрактичная он вещь, хоть и стильная, ну и, в общем, вот. Думаю, тебе понравится. А шарики мне с собой забрать?..       Я безразлично пожала плечами, и это не сделало жизнь Патриции Милвертон легче. Она беспомощно огляделась, потоптала паркетный пол ботильонами на шпильках, поджала губы, а потом сказала:       - Боже, Миллисент, мне так жаль.       И с этими словами она притянула меня к себе.       Мы знакомы всего два с половиной месяца, а Пат уже усвоила простую истину, к которой приближённые ко мне люди не обнаружили за многие годы – просто обними меня, и я сама буду готова принести извинения вне зависимости от ситуации.       - Прости за то, что я вот так вот… - отстранившись, Пат кивнула в сторону подарков. – Нужно было спросить у тебя сначала, мы-то думали, почему ты ничего не планируешь… Мне очень стыдно.       - Тебе не за что извиняться, - просто сказала я, открывая для Патриции дверь. Немного подумав, я добавила: - Знаешь, скажи, пожалуйста, своей маме, что любишь её.       Подруга приглушённо охнула и закивала головой:       - Да, конечно, обязательно.       Я заметила стоящие в глазах Патриции слёзы, когда мы прощались до скорой встречи demain matin. Ох и повеселюсь сегодня! Вон, подругу до слёз уже довела.       Когда Пат уехала на своей чёрной машине с водителем, я снова осталась одна, и долгое время стояла в прихожей, прислонившись к стене и созерцая неожиданные и неуместные дары.       Коробку в этот раз я вниманием обделила, а вот к шарикам присмотрелась. Их было девятнадцать, все на золотистых ленточках: семнадцать простых белых и две цифры – «1» и «7» – объёмные, золотистые, блестящие на проникающем сквозь окна и занавески дневном свете.       Ни к чему новообретённому я так и не прикоснулась. Поднялась наверх, на третий этаж, и несколько часов проработала в семейной библиотеке над теми самыми восточными талмудами. Читала я их, certes, переводя согдийскую письменность на английский с помощью чар, но в какой-то момент поняла, что на интуитивном уровне уже понимаю значение отдельных слов, написанных вязью. Может, мне арабский выучить для разнообразия? Малика, думаю, не откажет мне в помощи на первых порах, потому что язык своих праотцов ценит и любит.       Было три часа дня, когда я, наконец, добралась до Хайгейтского кладбища, которое встретило меня привычными покоем и тишиной, контрастирующими с шумным Лондоном воскресного дня. Погода сегодня была промозглой, небо затянули плотные серые облака, а северный ветер качал пышные кладбищенские деревья и кустарники, и над могилами и тёмными тропинками летел неутихающий шелест и шорох уцелевших до этой поры, ставших коричневыми от холода листьев и голых ветвей.       Место захоронения моей матери и остальных родственников никогда особо симпатичным не было, но в ноябрьской серости и стуже казалось особенно мрачным. Укрытые тенями высоких деревьев, многочисленные белые надгробные плиты из мрамора не отражали скудный дневной свет, а потерявшая краски промёрзлая чёрная земля и серые мощёные тропинки глаза и подавно не радовали. Холодный ветер гулял туда-сюда вдоль тропы, на которой стояла я, пробирался под мой тёплый шерстяной кейп чёрного цвета и порой подхватывал мои распущенные волосы.

Эмили Вивьен Эллейн 30 июня 1961 – 16 ноября 1980

      Мама умерла в возрасте девятнадцати с половиной лет. Сегодня мне семнадцать. Ещё два с половиной года, и я её переживу.       Всё не должно было случиться так. Череда нелогичных, неправильных, беспричинных событий, и вот моя жизнь явственно так подпорчена с самого первого дня. Мама, с которой мы нелепо разминулись на этом свете, отец, которому я никогда не буду желанным и нужным ребёнком, и бабушка, которая бы без раздумий обменяла мою жизнь на жизнь дочери, будь у неё выбор. Могло быть и лучше.       Могло быть и лучше. Я бы могла спуститься сегодня в кухню, где мама бы приготовила для меня праздничный завтрак. Она бы поздравила меня с днём рождения и крепко-крепко обняла, а я, обнимая её в ответ и утыкаясь носом в её золотистые волосы, точно такие же, как мои, только волнистые, сказала бы простое всеобъемлющее «спасибо». Мама бы подарила мне подарок, какие-нибудь крутые наручные часы. У волшебников ведь принято дарить на совершеннолетие часы? Эллейны, конечно, семейство сильно обмаглевшее, но волшебное же. Мы с мамой отправились бы гулять в город днём, а вечером я бы весело праздновала свой семнадцатый день рожденья с моими новыми друзьями. Бабушка, отец, а может и младшие братья-сёстры тоже бы поздравили меня. Я бы могла быть любимой и нужной не для выполнения конкретных целей и поставленных задач, а просто так.       Жаль, что этого никогда не будет.       Привычно, я взялась вполголоса рассказывать маме о событиях в моей жизни, произошедших в период между последним моим визитом сюда в июне и текущим нахождением здесь. А событий этих самых было предостаточно: ссора с Минни, кругосветное путешествие, новый класс, одноклассники, которые радушно приняли меня в свою компанию, Джон, Бал дебютанток…       Я уже познакомилась с семьями всех моих одноклассников, потому что вращались все в одном круге и были знакомы очень много лет. Я бывала на званных ужинах, на обычных ужинах, на охоте, на скачках, на вечеринках и праздниках по разным случаям, на девичнике, который Эмма ежегодно устраивала в середине октября, на вечеринке Клиффордов по поводу Хэллоуина.       Я ближе познакомилась с родителями Джона: две недели назад он возил меня в Бирмингем на все выходные, которые я провела в поместье его семьи. Мистер и миссис Стаффорд, герцог и герцогиня Бекингемские, приняли меня тепло и были мне искренне рады. Они очень мне нравятся.       Я принимала участие в общественной жизни класса, заключавшейся по большей части в добровольствовании. В сентябре, когда все девчонки были по уши в делах дебютантских, мальчики помогали в полицейском участке. В начале октября мы всем классом два выходных дня подряд помогали в пожарной части и прошли курс молодых пожарников. Я научилась управляться с гидрантом и en général ориентироваться в случае чрезвычайных ситуаций.       Неделю назад мы помогали в приюте для бездомных животных: мыли, кормили, выгуливали, играли. Эмма, расчувствовавшись, в тот же день забрала к себе потрёпанного вида молодую дворняжку с мягким нравом и умными глазами, наплевав на беспородность собаки и уйму перенесённых ею заболеваний. Патриция, Нэнси и Малика, хоть и с глазами на мокром месте и прорезавшимися нежными чувствами к братьям нашим меньшим, её подвига не повторили, потому что им троим родных хватало братьев, а мне хватало изредка навещавшего меня Фоукса, хотя я аргументировала тем, что не принято у нас в семье держать животных. Парни немногословно отписали приюту крупные суммы в качестве пожертвования.       Под Рождество мы, il semble, отправимся в больницу развлекать больных детей, хотя это ещё не точно.       Подобные мероприятия организуются через администрацию школы: и общественно-полезным делом заняты, и рекомендательные письма от представителей учреждений получаем, что очень полезно при поступлении в университет.       Что до университета, я буду подавать документы в несколько разных из Золотого треугольника – Оксфорд, Кембридж и пара лондонских. Предпочтение при случае отдам Кембриджу по многим причинам, и Джон Стаффорд главная из них. Хотя на самом деле я хочу в Йельский университет. Я бывала там несколько раз, а cet été, когда мы с бабушкой на день заехали в Нью-Хэйвен, я почувствовала, что нахожусь на своём месте. Это было странно и захватывающе, но я прекрасно понимала, что не могу себе позволить уехать так далеко в разгар войны, которая непонятно, когда закончится.       Я на следующей неделе буду сдавать экзамен на водительские права, а после этого, где-то к концу года, бабушка купит мне машину. Мы обсуждали с ней этот вопрос. Я сказала, что всерьёз подумываю о приобретении классического Мини Купера, на что бабуля посмеялась, напомнила мне, какого я роста, и посоветовала выбирать машину «по размеру». Теперь я с не менее серьёзными намерениями заглядываюсь на Рендж Роверы.       Я продолжаю выполнять поручение Учителя, разбираюсь в делах Пожирателей и готовлю материалы для заведения уголовных дел, помогаю Ордену. Я продолжаю поддерживать отца как могу, хотя толку от меня, как от огнетушителя посреди Антарктиды.       Как жаль, что я никогда не смогу рассказать это всё своей маме, а не куску холодного белого мрамора с золотыми гравировками. Сама виновата.       Я огляделась по сторонам, и, убедившись, что нигде по близости нет ни одной живой души, выудила из рукава волшебную палочку и нацелила её на мамину надгробную плиту. Результатом моей непродолжительной безмолвной волшбы стал пышный букет белоснежных пионов, перевязанный серебристой лентой. Его я примостила на стыке земли с основанием надгробия, précédemment продлив неувядаемость цветов с помощью чар. Потом лёгкими взмахами палочки почистила могилу мамы и остальных родственников от лёгкого налёта пыли.       Сегодня день моего волшебного совершеннолетия, и я теперь невозбранно могу колдовать, где мне заблагорассудится. D'ailleurs, для меня стараниями власть имущего имевшего Дамблдора Надзор и так был весьма условным ограничением. Дома и там, где надо, я колдунствовала со своего девятилетия.       Домой я возвращалась в таких настроениях, что даже хотелось оглядеться, не преследует ли меня дементор. Естественно, падкие на позитивные эмоции твари за мной не следовали, но мой собственный внутренний дементор никогда меня не покидал.       По пути я заехала в любимую пекарню и купила себе мясной пирог и лёгкий творожный торт с фруктами – не праздновать, а нажраться в прямом смысле этого слова с горя. По возвращении в родные стены ещё и ужин заказала из ресторана итальянской кухни, потому что готовить самой решительно не хотелось. Хотелось закопаться с головой в исследования и учёбу и поскорее пережить этот день.       Домашняя работа на завтра ещё не была сделана, потому что в свой плотный график на выходные, состоявший из изучения всякой Тёмной магии и пяти часов вчерашнего дня, которые я провела с Джоном.       Если с Французским и Английским всё было понятно, то вот что я могу сказать об Оливере Кромвеле в эссе для Политики? Молодец мужик был, политик грамотный и полководец талантливый, и его знаменитое жизнеутверждающее высказывание «На Бога надейся, но порох держи сухим» своей славы заслуживает.       На выполнение домашних заданий я потратила что-то больше двух часов, а потом с головой окунулась в чтение брошенных утром восточных талмудов. С ними я полностью расправилась к двум часам ночи, временами прерывавшись на священное пожрать. Интересного почерпнула очень много, полезного – очень мало, malheureusement. Ритуалами на крови и прочими проявлениями мракобесия на Востоке баловались издавна и со знанием дела, но в сложившейся вокруг меня ситуации весь опыт восточных колдунов Ближнего Востока был малопригоден.       Перед сном я связалась с папой, и он для начала привычно накинулся на меня, мол, какого это я хрена не сплю в третьем часу ночи, при том, что мне к девяти в школу, но его воспитательный порыв был прерван моим вопросом, почему это о́н не спит в это же время. На том и замяли тему, и мило проболтали о делах текущих с полчаса, после чего отец отправил меня спать. Я в долгу не осталась.       Но спать какое-то время не хотелось, потому что с пережитыми отцом эмоциями, которые я традиционно пропустила через себя, особо не расслабишься, так что я спустилась вниз, в тёмную прихожую, и забрала нарочно забытый там подарок Патриции. Шарики я выпустила в небо на заднем дворе сразу после возвращения с кладбища.       В своей спальне я уселась на кровать по-турецки, откинув одеяло в сторону, и какое-то время просто смотрела на золотистую коробку, которая и с интерьером моей спальни мало сочеталась, потому что всё тут было бело-серым. Мягкий свет ночника создавал умиротворяющую обстановку.       Я никогда не праздновала дни рождения и подарки на них не получала. Все близкие мои четыре человека одаривали меня в произвольном подарке в один из дней ноября. Формально сейчас уже семнадцатое число. Восемь лет назад Дамблдор, мой Учитель, подарил мне волшебную палочку. Сейчас же я нерешительно снимала праздничную обёртку с подарка Патриции, моей хорошей подруги, которую я никак не ожидала обрести.       Патриция меня изрядно удивила: за золотистой шуршащей бумагой скрывалась фирменная коробка, а в ней новёхонький дорогущий Canon EOS IX. Не знаю, что натолкнуло Пат на идею подарить мне фотоаппарат, причём практический профессиональный, поскольку я была далека от фотографии, но подарок меня определённо порадовал. Когда его использовать я пока не подозреваю, но завтра же сердечно поблагодарю подружку за такой щедрый дар.       День рождения у Патриции первого мая, так что у меня есть полгода на подбор соответствующего ответного подарка, но на очереди ещё Рождество. Буду думать.       А когда я осознала, насколько сильно изменился и увеличился список людей, которому нужно будет дарить подарки на приближающееся Рождество, мне стало страшно. Чтобы не придаться размышлениям о том, как круто изменилась моя жизнь за этот год, за последние месяцы в особенности, я придалась объятиям Морфея, и крепко проспала оставшиеся мне до подъёма в школу четыре часа.