This shit can't kill us

      Больше всего на свете Чонгук не любил приезжать к родителям. Нет, он до безумия их обожал, ценил и старался помогать по мере возможностей. Вот только в голове каждый раз навязчиво крутилась одна и та же мысль, когда папа пытливо заглядывал в глаза, а отец небрежно трепал по тёмной макушке. Он не заслужил. Не оправдал.       Его семья не была бедной, но и роскошно они не жили. Даже по меркам родного городка они застыли на отметке «средне». Отец работал, сколько Чонгук себя помнил, а папа, успевая исполнять обязанности хранителя домашнего уюта, ещё и держал небольшое домашнее ателье, укорачивая чужие новые джинсы и пришивая заплатки на одежду соседей. Маленький альфа с детства уяснил: если ты чего-то хочешь, то смысла пускать сопли в подушку нет. Прийти и взять своё — девиз для настоящего мужика, вот только это «своё» было окружено кучей обстоятельств, которые Чонгуку, увы, преодолевать получалось далеко не всегда.       И когда родители насобирали необходимую для его отправки в колледж сумму, в груди парня затеплилась надежда — вот он, шанс. Радужные мечты в голове выстроились во вполне логичную цепочку «универ-работа-неземные богатства-безбедная старость для родителей», вот только он не учёл одного факта: жизнь, будучи отвратительной сукой, не собиралась раскатывать перед ним красный ковёр и предоставлять ему гладкую и ровную дорожку на пути к успеху. А потому все попытки найти перспективную работу на первом курсе обернулись крахом, втоптав самооценку альфы в вязкую грязь бытия и заставив радужные мечты разлететься на сотни переливающихся всеми цветами осколков.       Чонгук не хотел всего и сразу — мальчик он неглупый, понимал, что для начала было бы неплохо обзавестись простенькой работой, которая, однако, оставляла бы простор для карьерного роста. Он был готов и кофе носить, и газеты боссу утюжить, лишь бы была возможность через несколько лет отправлять в Старбакс уже другого юнца. И не то, чтобы Чон был полнейшей бездарностью: природа довольно щедро одарила его мозгами и внешностью, с талантами тоже не обидела, вот только удачи ему не хватало, а потому двери раз за разом захлопывались перед его носом. Оказалось, что для роли мальчика на побегушках тоже были нужны опыт, рекомендации и, очевидно, божий промысел.       Спустя какое-то время он смог найти подработку. Родители думали, что он преподаёт в школе танцев, что у него огромное количество учеников и вот-вот появится возможность открыть собственный класс. А на деле… Невероятное множество вонючих коробок с фастфудом, пиццей и китайской лапшой, которые требовалось развозить на старом, взятом за непомерные для студента деньги фордике. Коробки, обшарпанный салон автомобиля и никаких перспектив.       И если мечта о безбедном существовании сначала просто отодвигалась, позволяя надеяться на простую временную несостыковку своих чаяний и планов судьбы, то спустя два года даже в непробиваемую пессимизмом голову Чонгука закралась мысль — не выйдет. Закончит университет, получит диплом и всё так же будет мотаться из одного конца города в другой, надеясь за чаевые. Его таланты, засыпанные прахом реальности, медленно угасали, оставляя лишь бездумное выражение лица и отсутствие амбиций. Внезапно в нём проснулся фатализм, который плавно перетёк в полное смирение с редкими вспышками гнева и жалости к самому себе. Вот только врать родителям он не перестал. Зато с самим собой — честность стопроцентная.       Половину своей зарплаты он отсылал родителям — держал марку. Те отнекивались сперва, но Чонгук настолько непринуждённо бросал в трубку: «Да это мелочь», — что они верили и соглашались. А для альфы это обращалось в дополнительные смены, заваленную сессию и вязкую ненависть к себе.       К сожалению, жизнь, устроив кучу препятствий на его пути, наделила его ещё и сильным характером, осознанием собственных достоинств и желанием лучшей жизни. Это вызвало дикий диссонанс в голове Чона: с одной стороны — желания и амбиции, а с другой — понимание, что не здесь, не сейчас и не с ним.       И Чонгук будто бы начал разрушаться изнутри, подтачивая себя двойной дозой самоуничижения в каждый приезд домой. Руки отца в его волосах и заботливый голос папы были одновременно бичом подстёгивающим и уничтожающим. Да, Чонгук очень любил своих родителей, а вот себя ненавидел — за беспомощность, бездействие и бесполезность.       И когда привычный мир полетел в тартарары, альфа, сидевший в своей старушке-машинке, впервые за долгое время вдохнул полной грудью, ощущая, как с плеч медленно сползает что-то невероятно тяжёлое.

***

      Чонгук чихнул, сильно и оглушительно даже для самого себя. От этого голова мотнулась назад, больно ударившись о дерево. Альфа припомнил парочку матерных слов в адрес растения и попытался поднять руку, чтобы оценить ущерб, принесённый твёрдой корой его бедному затылку. Но у него не вышло.       Медленно разлепив сначала правый, а затем левый глаз, он попытался оценить обстановку. На улице был день, за спиной — дерево, запястья крепко перевязаны бечёвкой. Головная боль, тянущее ощущение в рёбрах и, кажется, запёкшаяся кровь над ухом.       Альфа задумался о том, что же могло привести его к подобному положению. В воспоминаниях нашлись картинки вечернего разговора с Тэхёном, ссоры с лидером и… пустота.       — Доброе утро, — раздалось со стороны.       Чонгук попытался аккуратно повернуть голову, минимизируя накатывающие отголоски боли, и боковым зрением выхватил Йенхо.       — Не очень-то доброе, — прохрипел он, понимая, что во рту сухость нереальная.       — Согласен, — кивнул альфа, — из-за того, что ты устроил, мне пришлось две смены отстоять.       — Не находишь, что мне всё-таки хуже? — ощетинился Чон.       Руки страшно затекли, а из-за материала, которым они были связаны, попытка слегка поменять их положение заканчивалась лишь появлением ссадин и возможности вскрыть себе вены.       — Это да, — задумчиво согласился собеседник и пересел чуть поближе, — но согласись, что ты сам виноват.       Чонгук хмыкнул, мысленно соглашаясь лишь с тем, что повторил бы подобное ещё раз, только бы снова увидеть испуганное выражение на лице Хосока.       — А рёбра-то почему болят? — неужели он так неуклюже упал?       — А ты, когда ногу Намджуну прострелил... — Чонгук сглотнул, — Сокджин на тебя накинулся. Еле оттащили, так бы он тебе их и вовсе переломал.       — Но я… — пробормотал альфа, в экстренном порядке пытающийся вызвать в памяти хоть какие-то фрагменты минувшего вечера, объясняющие факт ранения бывшего смотрителя, — не стрелял в хёна.       — Пистолет в руках держал? Держал. Он выстрелил? Выстрелил. Попал в Намджуна? Хорошо, что только в мягкие ткани, — от этого объяснения понятнее не стало, — я попрошу кого-нибудь принести тебе воды, а то ты так сдохнешь до суда.       — До суда?.. — прошелестел вслед поднявшемуся товарищу парень.       Единственно логичным, что напрашивалось в голову, было то, что пистолет при падении на землю выстрелил сам. Как там говорят — раз в год и палка?.. Вот только в глазах общественности он теперь — мудак, подстреливший всеми любимого хёна. Даром, что случайно.       Чонгук скрипнул зубами, когда вспомнил о причине ссоры с Хосоком. Интересно, что он сделал с Тэхёном? Наверняка отыгрался вовсю, даже не беря в расчёт, что омега не хотел идти на контакт и просил Чонгука уйти с самого начала. А он, упёртый эгоист, полез в драку. И снова неверно оценил свои силы. В памяти вновь всплыли моменты из прошлой жизни. Несмотря на то, что ситуации были кардинально разные, эта неудача всколыхнула в нём отголоски неуверенности в себе и злости на самого себя за свой промах. Кажется, он провалился везде: Хосоку проиграл, Намджуна ранил, схлопотал по рёбрам от омеги и… в который раз навредил Тэхёну. Судорожно вдохнув тёплый воздух, альфа чуть повёл головой, разминая затёкшую шею. Молодец, Чон Чонгук. Гонору дохера, толку нихера.       От лагеря отделилась маленькая фигурка. Из-под ресниц альфа наблюдал, как силуэт увеличивался и постепенно превращался в единственного в этом новом мире друга. Бледного, осунувшегося из-за наверняка бессонной ночи, встрёпанного и дрожащего.        В трясущихся руках он нёс небольшой железный ковш. Омега помог напиться жадно припавшему губами к металлу Чону, но так и не проронил ни слова, лишь крепче поджимал губы. Закралась мысль, что Хосок и с ним что-нибудь сделал в отместку за поведение альфы, но при беглом осмотре ни синяков, ни ссадин обнаружено не было.       — Ну вот зачем? — тихонько спросил Чимин, мягким движением убирая скатившуюся по подбородку неловкую каплю.       — Ты же сам видел, — упрямо тряхнул чёлкой альфа и тут же зашипел от неутихающей головной боли, — он Тэхёна избивает, когда никого нет рядом.       — И что? — в голосе друга прорезалась какая-то детская обида и непонимание, — неужели нельзя было решить иначе? Поговорить с ним! Поговорить с Намджуном, Сокджином, да с кем угодно!       Омегу ощутимо потряхивало, а в глазах искрились слёзы. И, кажется, это были слёзы страха.       — Теперь тебя убьют, — прошелестел он, смаргивая горячую слезу, — и всё из-за какого-то омеги.       — Чимин, — выдохнул альфа, прикрывая глаза от бьющего прямо в лицо солнечного света, — вот такая у меня героическая натура. Рвусь спасать принцесс.       — Только теперь дракон сожрёт неудавшегося рыцаря, — друг опустился на траву совсем рядом и, касаясь плечом, опёрся спиной о могучий ствол, — и его глупого пажа вместе с ним.       — Не говори ерунды, Чим-Чим. Я сомневаюсь, что меня тронут, не звери ведь. Максимум — изгонят, как и планировал этот ублюдок с самого начала. А тебе и подавно ничего не грозит.       — Я не останусь здесь один. Без тебя. Без защиты, — Чимин на секунду стушевался и кинул взгляд куда-то в сторону палаток, — а за пределами лагеря наверняка стало ещё опасней. Там счёт идёт на дни, может, недели. А тут… Можно жить.       Чонгук поник, понимая, что омега прав. Он виноват не только в собственном проколе, но и в том, что жизни друга снова угрожает опасность. Он в который раз возомнил о себе не Бог весть что, а на выходе получил… Ничего. Только сейчас от его ошибки зависело не количество пачек рамёна, которые можно было взять в супермаркете на жалкие чаевые, но жизнь близкого человека, который отчего-то совершенно твёрдо решил его, недоумка, не бросать.       — А если всё-таки убьют? Ты не видел Хосока, — продолжал добивать Чимин, — он был в такой ярости, что попытался сразу тебя застрелить из твоего же пистолета. Юнги-хён не дал, — совсем тихо добавил он, — сказал, что мы долго не протянем, если без суда и следствия будем убивать людей.       — А он ничего такой, да? — слабо улыбнулся альфа, но услышал в ответ лишь сдавленное угуканье. — А что с Намджуном?       — Ты попал ему в бедро, — отрапортовал омега, но, услышав несогласное мычание, исправился, — ладно-ладно, выстрел пришёлся в бедро. Сокджин-хён, как только закончил тебя пинать, осмотрел его и сказал, что через пару дней встанет на ноги.       Чонгук облегчённо выдохнул и собрался уже спросить о самом важном, как вдруг увидел медленно приближающегося к ним Хосока. Он прошёл несколько метров и выжидающей тенью замер неподалёку. Чимин подорвался, как ужаленный, и успел нервно шепнуть:       — Пойду я. Меня отпустили на пять минут. Ещё подумают, что мы тут побег планируем.       Глядя в спину удаляющемуся другу, Чонгук задумался о линии защиты, которая могла бы прикрыть его задницу на предстоящем «суде». По всему выходило, что крепких аргументов против его изгнания не было. Лишь доказательства издевательств над Тэхёном, который, скорее всего, был настолько напуган произошедшим, что вряд ли встанет на его сторону. Если вообще появится.       Альфа поёрзал на колючей траве, пытаясь отыскать удобное положение, в котором ему предстояло провести несколько часов безрадостных раздумий. Надо же, судьба настолько невзлюбила его грешную душу, что даже после конца света умудрялась подложить свинью.

***

      Сидеть под палящим солнцем несколько часов в одной позе — сомнительное удовольствие. То ли он словил тепловой удар, и его теперь посещали галлюцинации, то ли организм, чувствующий приближающийся пиздец, позволял время от времени проваливаться в блаженную негу. В голове перемешивались воспоминания из прошлой жизни и события, которые произошли совсем недавно.       Вот Чонгук стоит на кухне родного дома, с улыбкой наблюдая за суетящимся папой. Он, кажется, готовит его любимые картофельные оладьи, со смехом рассказывая, как отец в который раз умудрился порвать штаны на самом позорном месте. Из динамиков старого радио играет мелодия из 80-х, а запах по дому разносится просто чудесный. Но вот родитель поворачивается, и вместо любимого лица альфа видит злой оскал лидера, который угрожающе указывает в его сторону кухонным ножом и что-то кричит, обвиняя.       Вихрь сознания подхватывает испуганного Чонгука и переносит на залитую солнцем поляну, а в его ладонях оказываются хрупкие пальцы Тэхёна. Он молчит, застенчиво улыбается, внимательно прислушивается, а потом поднимает глаза, и альфа невольно сглатывает, отступая: вместо глубоких карих глаз на прекрасном лице зияют такие же глубокие чёрные провалы, из которых струйками сочится тёмная кровь. Пухлые губы изгибаются в хищной усмешке. Монстр, который раньше был милым омегой, делает шаг вперёд, и Чонгук выныривает из кошмара, оказываясь всё там же, у дерева, неподалеку от лагеря.       Вдалеке виднелись сполохи огня, а значит, община решила судить его на сытый желудок. В животе неприятно тянуло, напоминая о том, что последний приём пищи был сутки назад. Чонгук грустно усмехнулся: позволят ли ему перекусить перед тем, как выгонят в жестокий мир за пределами лагеря? Со стороны костра доносились громкие голоса, и Чону показалось, что среди них слышался бас Намджун-хёна. Слава Богу, с ним всё в порядке.       Но вот огонь на секунду пропал, скрытый чьей-то тенью, и альфа напряженно выловил из темноты крадущийся, то и дело оглядывающийся силуэт. Кто-то решил прирезать его по-тихому?       Секунды тянулись бесконечно медленно, и Чонгук забился раненой птицей, впервые за время своего заточения пытаясь выбраться из пут. Он повалился на бок, стараясь перерезать бечёвку о торчащий из земли корень дерева, но прекратил сразу же, как только услышал раздражённое шиканье из темноты.       — Это я, я, прекрати, — сбивчивым шёпотом пробормотал Чимин, плюхаясь на траву.       В руках у него что-то блеснуло. Чонгук присмотрелся и… нож.       — Они не собираются тебя отпускать, — захлёбываясь, объяснял омега, пока пытался перерезать слои верёвок на чужих запястьях, — они думают, что ты вернёшься и захочешь отомстить. Хосок предложил тебя казнить, остальные не стали возражать.       — Даже Намджун? Джин? Юнги? — в неверящем шоке спросил альфа.       — Их не было на собрании. Сокджин присматривает за Намджуном в медпункте, а Юнги не было в лагере с самого утра.       В голосе Пака слышалось столько обиды и горечи, что Чонгук невольно обозлился на общину из-за разрушенной веры друга в людей.       — Ты уверен? Может, ты не так понял? — копошения около его запястий на секунду прекратились, и перед глазами возникло синеватое в свете луны испуганное, но сосредоточенное лицо омеги.       — Что в словах «быстро, без крови и криков» я, по-твоему, мог перепутать? Нужно бежать.       Чимин снова нырнул в тень, шипя сквозь зубы. Бечёвка всё никак не хотела поддаваться, а вот паника накатывала очень даже быстро. Если друг не успеет, то они придут, и погибнет не только Чонгук, омегу тоже прихватят, как соучастника…       Паника… Первый крик раздался в относительной тишине ночи внезапно, надрывно и звонко. Друзья вздрогнули и обернулись к костру. Люди повскакивали и начали хаотично разбегаться прочь от огня. Ночную темень то здесь, то там разрывали вспышки выстрелов, но чёрт бы побрал этого Хосока — оружие было далеко не у всех, а потому испуганные вопли быстро сменялись голосами, полными боли.       Омега замер, не в силах оторвать глаз от разыгравшегося действа. Чонгука тоже будто парализовало. Всё новые и новые монстры, ведомые то ли своими жуткими инстинктами, то ли криками будущих жертв, выплывали из темноты. Их были десятки, а если учесть, что группа была без Намджуна и Юнги, то шансы на победу живых катастрофически уменьшались с каждым потраченным патроном.       — Нельзя стрелять, Господи, нельзя, — прохрипел Чон, — это их только привлечёт.       Омега, словно отмерев от звука чужого голоса, принялся с удвоенной скоростью пилить верёвки.       А когда их накрыла пошатывающаяся и рычащая тень, Чонгук только успел выдохнуть:       — Чимин, пожалуйста…