This shit can't kill us

      Чон Чонгук не считал себя трусливым или слабым человеком. Он стойко переживал все проблемы, которые возникают у любого молодого и самонадеянного альфы; сцеплял зубы и ненавидел всех и каждого, но терпел унизительную работу. Не позволял раскисать себе и поддерживал Чимина, понимая, что все переживания необходимо оставить на более подходящее время. Не то, чтобы он был эмоциональным импотентом или просто скупым на эмоции человеком. Просто Чонгук знал, что большинство проблем, пока ты не в гробу, решить можно. Можно исправить свои ошибки, а раз так — нет повода переживать лишний стресс и убивать миллионы нервных клеток.       Конечно, апокалипсис здорово поменял его установки, заставив испытывать доселе неизвестные чувства: опасение за чужие жизни, тяжёлый груз ответственности в кои-то веки не только за себя, адреналин невиданной мощи и весомую долю неуверенности в завтрашнем дне. Всё-таки опостылевшая, рутинная, но оттого надёжная прошлая жизнь прочно отпечаталась на его мировоззрении.       Страх… Он ведь такой разный.       Страх одного момента, когда кто-то резко хватает тебя за плечо, когда скример появляется на экране, или когда ты поскальзываешься, падая и пытаясь сгруппироваться. Или тягучий страх, тянущий где-то под ложечкой в томительном ожидании пиздеца. Когда смотришь на преподавателя, раздающего итоговые тесты, и знаешь, что не готов, когда родители после школьного собрания обещают «серьёзный разговор», когда стоишь за кулисами и ждёшь начала собственного выступления.       До сегодняшнего дня Чонгук испытывал разные вариации страха: переживая за симпатичного омегу, которого поколачивал его истинный; волнуясь за Чимина, который пропал неизвестно где. После убегая от огромной толпы мертвецов по торговому центру и встречаясь лицом к лицу с хладнокровными убийцами в баре. Но сейчас…       Животный страх, саркомой расползающийся по каждой клеточке его организма, отравлял сознание. Адреналин, бьющий через край, играл против него, заставляя мозг туманиться и не давая ни секунды для трезвой оценки ситуации. Руки тряслись, и пальцы впивались ногтями в плотный жгут, стягивающий запястья, координация движений нарушена, а на глазах — слёзы. Из-за страха за свою жизнь. Из-за незнания того, что их ждёт дальше.       Где-то глубоко в черепной коробке дух альфы старался приподнять голову из-под навалившейся на него паники и вразумить парня: он — единственный, кто может сейчас попытаться хоть что-то сделать. Юнги-хён избит практически до смерти, у Хосока сломана нога, и он, кажется, пребывает в полубессознательном состоянии, Намджун и Сокджин пропали, как и остальные ребята из автобуса. Чимин и Тэхён — омеги, которые в подобной ситуации вряд ли способны мыслить здраво. Чонгук один остался в относительном физическом порядке, но вот за ментальную составляющую он поручиться не мог.       Их тащили довольно-таки долго. Не стеснялись толкать, позволяли спотыкаться и собирать все углы на пути. Он слышал стоны Хосока, нога которого не позволяла ему двигаться так, как хотели того похитители, слышал надрывные всхлипы Тэхёна, которого вовсе не считали нужным щадить. И сам был готов разреветься в любой момент оттого, что выхода не видел. Они здесь умрут.       Когда захлопнулась с противным лязгом решётка, единственным его желанием было отползти в угол и ждать там своей участи.       — Чонгук? — будто сквозь толстый туман услышал он голос омеги, — помоги мне, Чонгук…       — Тэхён, где ты? — едва слышно позвал он, что есть силы борясь с подступающей тошнотой.       — Нужно снять мешки. Ползи на мой голос.       Удивительно, но Тэхён сохранил остаточное самообладание. В отличие от него. Альфа понимал, что им нужно оглядеться, нужно попытаться освободиться и продумать возможные варианты оказания сопротивления, но проклятый животный страх сковал ещё совсем юного парня.       — Боже, Чонгук, ну где ты? — раздалось совсем рядом.       Дрожащими пальцами он ухватился за мягкую ткань и почувствовал тут же прижавшееся к нему вздрогнувшее тело.       — Вот так, вот так, — приговаривал омега, пока тёрся об него своей головой, стаскивая с неё мешок, — готово!       Спустя несколько секунд и пару ощутимых тычков по и без того ноющему телу, мешок, наконец, спал и с головы Чонгука. Помещение было небольшим, очень тёмным и, видимо, полуподвальным, потому что промозглость и влажность пробирали до костей. Окон не было совсем, единственным источником света служил коридор, куда выходило несколько таких же решёток, как та, что преграждала им путь к свободе. У стены стоял металлический стол, идентичный тому, что был в ангаре, где генерал проводил «аудиенцию». Чонгук не мог рассмотреть, но был уверен, что всё вокруг кишело крысами и пауками.       Тэхён уже привстал и на коленях подобрался к Хосоку, который тряпичной куклой валялся в самом углу.       — Хён, — прошептал омега, неуклюже выворачиваясь и аккуратно стаскивая мешок по-прежнему завязанными сзади руками, — давай же, просыпайся…       В слабом свете Чонгук взволнованно наблюдал, как ресницы лидера едва трепещут от тёплого дыхания Тэ, который приблизился к его лицу почти вплотную. Страх постепенно сменялся апатией и безразличием к собственной судьбе, но переживание за друзей не желало никуда уходить. Что, если травмы окажутся слишком серьёзными, и Хосок никогда не придёт в норму?       Внезапно проснулась злость на Юнги. Нельзя было не доводить до перестрелки тогда, в баре? И, в крайнем случае, нельзя было стрелять более метко — так, чтобы живых свидетелей не осталось? По сути, если бы не выжил один из тех солдат, генерал бы и не узнал, кто это сделал, не выследил бы и не приволок подыхать в этом богом забытом месте.       — Что будем делать? — он встретился взглядом с практически чёрными сейчас глазами омеги, который привалился спиной к стене недалеко от Хосока.       — Надо попробовать развязать верёвки и найти что-то, чем можно отпереть решётку… — вяло выговорил почти клишейную в этой ситуации фразу младший альфа.       Тэхён фыркнул:       — Отличный план, а, главное, детальный.       — Что ты от меня хочешь? — вмиг ощетинился Чонгук, — это я нас сюда притащил? Это я виноват в том, что генерал желает нашей смерти? Или, быть может, это я — лидер, который должен вести за собой группу и вытаскивать нас из передряг?       — Получается, что так, — спокойно ответил Тэ, посматривая на всё ещё бессознательного Хосока, — ты видел, что они сделали с Юнги? Ты видел, как он смотрел на меня и Чимина? Если ничего не придумаем, то вы умрёте в мучениях, а мы...       — Я знаю, — тут же сник Чон, — только что я могу сделать?       Омега слабо улыбнулся, прижимаясь головой к сырой и скользкой на вид стене, и посмотрел на него из-под опущенных ресниц:       — Будем воевать.       Следующие минуты они провели в полном молчании, и Чонгук был готов поклясться, что слышал, как где-то за стеной ритмично ударяются о пол капли воды. Сосредоточившись на этом звуке, он пытался вернуть себе былую уверенность в собственных силах и желание выжить любой ценой, которые пропали, когда он увидел почти до смерти избитых хёнов. Тэхён осматривал сумрачное помещение, ища то ли лазейку, то ли какой-нибудь угол, о который можно перетереть путы. Хосок начал просыпаться, морща лицо от пульсирующей боли в ноге и звенящей — в голове.       — Тэхён… — прохрипел он, как только открыл глаза.       — Я здесь, хён, — омега опустился перед ним на колени и наклонился чуть вперёд, чтобы слышать едва различимый голос лидера.       — Где мы? Куда нас приволокли?       — Клетка какая-то, — выдохнул из своего угла Чонгук, приподнимая голову.       — Где Юнги-хён и Чимин? — старший альфа попытался сесть и не упал лишь благодаря вовремя подставленному тэхёнову плечу.       — Их приказали отвести в кабинет.       — Чёрт, — прошипел лидер и нахмурился.       К звукам их тяжёлого в душном помещении дыхания и срывающихся с потолка капель примешался постепенно приближающий топот ног. Быстрые шаги, размашистые. Злые.       — Мне сказали, что лидер здесь — ты, — без обиняков начал генерал, опережая сопровождающих его солдат и влетая в камеру.       — Допустим, — не стал врать Хосок, всем своим обессиленным организмом пытаясь собраться, чтобы не выказывать лишний раз слабину.       — Тогда ты, должно быть, знаешь, — мужчина ногой отпихнул пискнувшего Кима в угол и склонился над молодым альфой, — что задумали твои бойцы, которых вёз сюда второй отряд?       — Теперь уже бойцы, а не дети? — провокационно хмыкнул Хосок, за что получил мыском тяжёлого армейского ботинка поддых и закашлялся.       — Тварь, — выплюнул ему в лицо генерал, хватая лидера за горло и вызывая у того судорожные хрипы, — ты видел, что я сделал, когда вы убили двоих моих солдат. Теперь представь, что я сделаю с вами за ещё троих.       Он поднял руку выше, заставляя Хосока цепляться за толстое запястье пальцами и приподниматься следом, лишь бы сделать ещё один вдох. Чонгук рванул из своего угла, видя, что лицо Хосока уже синеет, а в уголках глаз скапливаются слёзы, но один из сопровождающих пихнул его коленом в бок, отчего альфа, по-прежнему со связанными руками и с ограниченной координацией, упал.       Тэхён было попытался боднуть головой генерала, но тот лишь повёл плечом, отчего хрупкое омежье тело врезалось в стену и будто в замедленной съёмке сползло по ней. Хосок, уже не хрипя, а немо открывая рот, метнул взгляд в сторону обезумевшего Кима, будто приказывая не рыпаться.       — Давай так, — одутловатые пальцы разжались, и конвульсивно дергающийся Хосок рухнул на пол, — сейчас мне нет резона тебя убивать. Но мне очень, правда, очень хочется узнать, как твои парни смогли уложить моих пятерых вооруженных и хорошо обученных людей и скрыться.       Генерал отошёл на пару шагов и кивнул солдатам:       — Выдвиньте стол.       Те беспрекословно подчинились, и когда указанный объект, сопровождаемый ржавым скрипом, занял своё место посреди камеры, схватил Тэхёна за шкирку.       — Вам же обоим дорог этот мальчишка? — он швырнул омегу на стол, наблюдая за тем, как от удара об острые края по поверхности размазываются чужие слёзы и кровь, — я никогда не был садистом, но информация мне всё-таки нужна. И по собственному опыту знаю, что лучше всего язык развязывает осознание того, что из-за тебя страдает близкий человек.       Он поставил Кима за стол лицом к невольным зрителям. По белым, как мел, щекам без остановки лились потоки слёз, а обеспамятевший взгляд метался от одного альфы к другому.       — Итак, вопрос номер один, — мужчина встал за спиной трясущегося Тэхёна и провёл тыльной стороной ладони по его лицу, будто утирая солёные капли, — они были одни, или им кто-то помогал?       — Не трогай его! — заорал Чонгук и ринулся бы к генералу, если бы не тяжёлый ботинок, прижавший распластанного парня к земле.       — Неправильный ответ, — момент — и рука занеслась для удара, а после со звонким шлепком опустилась на омежью скулу, — ещё разок.       — Мы не знаем, — выдохнул Хосок, не отрывая глаз от пребывавшего теперь уже в апатичном ступоре Кима, — у нас нет ни с кем никаких договорённостей!       — Мало верится, — ухмыльнулся генерал и отвесил ещё одну оплеуху, из-за чего губа Тэхёна лопнула и о металлическую поверхность ударились почти чёрные густые капли.       — Мы говорим правду! — Чонгук попытался вырваться из-под сапога, но тот лишь сильней давил ему на спину, пригвождая к полу, будто бабочку, — мы не придумывали никакого плана на такой случай!       Омега стоял, зажмурившись до мушек перед глазами и закусив кровящую губу. Он никак не реагировал на непрекращающиеся прикосновения генерала, только трясся так, что бляшка его ремня билась о край стола.       Чонгук не мог не смотреть на него. Он уже не боялся, нет, он паниковал всем сознанием. Тэхён в руках этого чудовища мог подвергнуться каким угодно испытаниям и мучениям, а он, альфа, ничем не мог помочь человеку, который ему небезразличен. Злость, несмотря на всеобщее заблуждение, вовсе не придавала ему сил действовать, а лишь сковывала бессилием по рукам и ногам и будто специально открывала глаза пошире, чтобы образ еле дышавшего Кима навсегда отпечатался на сетчатке.       Генерал завёл руки перед омегой, будто обнимая, уцепился за ткань его толстовки и рванул в разные стороны. Материал сопротивлялся недолго — лопнул с оглушающим треском, и Тэхён содрогнулся от ледяного языка гуляющего по помещению сквозняка, мазнувшего по оголённой коже.       Мужчина положил ладонь на рвано вздымающуюся грудь и повёл вниз:       — Так тоже ничего на ум не приходит?       — Оставь его! — взвыл Хосок, который сам не заметил, как начал плакать, — я всё расскажу!       — Ну так рассказывай, чего время тянуть… Или ты считаешь, что малышу нравится? — генерал склонил голову в бок и прислонился губами к уху омеги.       Тот от неожиданности мотнул головой и распахнул глаза, уставившись в пустоту. Мужчина рыкнул и с огромной силой надавил на хилые плечи, с размаху впечатывая Тэхёна грудью в стол. Тот гулко охнул и замер, распластавшись под нависающим над ним генералом.       — Говори, или поздно будет, — Чонгук безумными глазами следил за тем, как чужие пальцы приближаются к застёжке ремня.       — Я не знаю, что они задумали! Я не знаю, что они будут делать! Возможно, они решили бросить нас и уехать! — захныкал Хосок, мотая головой из стороны в сторону и закрывая глаза, будучи не в силах смотреть на слабо подрагивающее тело перед ним.       — Сомневаюсь, — военный уже не поднимал взгляда, лишь заворожённо рассматривал выпирающие лопатки перед собой и водил руками по омежьим рёбрам. Он будто потерял всякий интерес к самой цели допроса. Теперь его занимал только беззащитный парень под ним. Чонгук видел по маслянистым глазам возрастающее желание, видел, что он нет-нет, да тёрся о пятую точку Тэхёна. Видел, что омега уже перестал дрожать, а его плотно сжатые кулаки расслабились. Потерял сознание?       Чонгук понимал, что у этих людей абсолютно нездоровый интерес к противоположному полу и обратно пропорциональное отношение к их правам. У всех, без исключения, иначе солдат, возвышавшийся над ним, не дышал бы так тяжело, а второй, застывший у дверей, предпринял бы попытку предотвратить приближающуюся катастрофу. Новый мир предоставил ублюдкам вроде генерала чудесную возможность уверовать в собственную безнаказанность и вседозволенность, а вид распятого под ним безвольного тела с каждой секундой всё сильнее распалял желание воспользоваться своей властью. Даже если сейчас они скажут всё, что военный хочет услышать, Тэхёна он не отпустит.       Генерал наклонился ещё сильнее и принялся шерудить пальцами где-то в районе чужого паха. Секунду спустя раздался щелчок, и грязные тэхёновы джинсы чуть съехали на бёдрах. Почувствовав это, омега забился в руках извращенца, пытаясь царапаться, кусаться, пинаться, но снова был быстро и грубо обездвижен ладонью на своей шее и сжатыми над головой запястьями.       — Ну, что ты, птичка, неужели тебя там никогда не касались умелые руки?       С ракурса Чонгука было видно, как локоть альфы чуть отвёлся назад. Тэхён резко поднял голову и вскрикнул раненым зверем, одновременно вызывая у мучителя полное восторга восклицание:       — О, да тебя там вообще никто не касался!       Омега застонал надрывно и зашёлся истерическим плачем. Его ноги подкосились, но генерал удержал обмякающее тело, другой рукой продолжая шарить за спиной Тэхёна.       — Нет, нет, нет! — завыл Хосок, жмурясь так, что его лицо искривилось до неузнаваемости.       — Боюсь, у нас нет времени на прелюдии, но, уверяю тебя… — мужчина отпустил полностью повалившееся на стол тело и потянулся к своим штанам, — больно будет только первые несколько минут.       Чонгук отрывочно помнил, что было дальше. События вырезанными из киноленты кадрами отпечатывались в помутневшем сознании. Вот тяжёлые форменные брюки неровной кипой оседают на пол... Вот на обрюзгшем лице расцветает маньяческая улыбка... Нога на спине Чона меняет положение, ослабляя давление, но сил двигаться нет: тело парализовано.       В следующие секунды камеру, коридор, да и всю базу, наверное, вырывает из тишины оглушительный крик. Надсадный, хриплый, полный боли. Граничащий с безумием и переходящий на вой. Хосок рядом бьётся затылком о стену, с каждым ударом увеличивая силу и амплитуду, и готовый вот-вот разбить голову о бетонную кладку.       Тэхён повторяет его движения, но только лбом и об стол, пытаясь довести себя до спасительно обморока, но это не помогает, и когда генерал сзади начинает двигаться, а по худым омежьим ногам стекают первые струйки крови, он вскидывает голову и, сцепив зубы, смотрит прямо в глаза Чонгука.       Он никогда не забудет это взгляд. В нём было сосредоточено всё отчаянье Вселенной. Пропал карамельный оттенок. Он сменился полнейшей чернотой, которая, казалось, пульсировала на границе зрачков. Лицо, всё в кровавых разводах, искажалось при каждом поступательном движении сзади, но омега продолжал смотреть, а Чонгук одними губами продолжал шептать «прости меня, Боже, прости».       Амплитуда увеличилась, и Тэхён закричал снова. Он кричал так громко и так надрывно, что Чону казалось, будто вибрирует пол. Омега задрал голову, прерывая зрительный контакт, и стало видно, как из его рта капало что-то бордовое. Он захлёбывался, давился воздухом и скопившейся в горле кровью, отчего издавал звуки тонущего человека, но сквозь бульканье слышались хрипы не выдержавших голосовых связок.       Когда генерал дошёл до пика и, содрогаясь в конвульсиях, упал сверху, Тэхён засипел в последний раз и уронил голову, ударяясь переносицей о край стола и теряя, наконец-то, сознание. Мужчина сделал пару глубоких вдохов и вышел из ватного тела. Омега остался лежать, не подавая признаков жизни, но военный всё равно потрепал его по голове, будто снисходительно благодаря. Он подтянул штаны и, застёгивая слабо поблёскивающую в свете мерцающей коридорной лампочкой пряжку, послал ухмылку зарёванным альфам:       — Надеюсь, завтра вы будете сговорчивее. Малыш долго не выдержит вашей игры в молчанку.