Два джедая, одна леди.

      Настал вечер. Огонь в камине освещал темную, но уютную комнату. Энакин сидел рядом с Падме, пересчитывая ее ресницы и ловя каждое движение её губ, вслушивался в треск огня. Наконец, после долгого молчания, он выдохнул и подвинулся чуточку ближе к объекту своих воздыханий. Юношеское сердце колотилось с бешеной скоростью и готово было выскочить, как только он откроет рот. — С тех пор, как мы встретились, много лет назад, я все время, каждый день думал о тебе. — тихо начал Энакин, — Мы снова вместе, и я весь в огне. Чем я ближе к тебе, тем мне тяжелей. При мысли о разлуке с тобой я задыхаюсь. Напрасно ты подарила мне этот поцелуй, Падме. Мое сердце трепещет в надежде, что его след не превратится в шрам. Ты вторглась в мою душу и мучаешь меня. Как же мне быть? — юноша наклонил голову, словно ожидая удара, — Я сделаю все, что ты мне велишь... Если ты тоже страдаешь - прошу, скажи мне, Падме. Падме с сочувствием посмотрела на падавана. В ее глазах отражалось пламя камина. Она была почти что влюблена в него — но что-то останавливало ее. Или кто-то. Кто-то рыжий, запавший глубоко в душу. Кто-то сильный и мудрый, но между тем обаятельный и умеющий шутить. Оби-Ван. Падме никак не могла выбросить из головы его синие, словно море, глаза, заглядывающие куда-то внутрь. Заглядывающие дальше, чем за шторку в душевой или бретельку бюстгальтера. Заглядывающие куда-то под корку сознания, запуская свои теплые пальцы в эту сеть, недоступную никому иному. Падме догадывалась, что это неправильно. Поэтому она не надеялась на отношения с кем-либо из этих двоих. — Мы не можем, Энакин. Нам нельзя, — она с нежностью и грустью взглянула на юношу и прижалась к его плечу, задумчиво чертя ногтем какие-то узоры на его тунике. ― Так ты тоже это чувствуешь? — в глазах Скайуокера заблестела надежда, — У нас есть другой выход. Хранить все в тайне! Падме вдруг отстранилась от парня и встала с дивана. Нет. Она никогда не будет жить во лжи. Гордость ей не позволит. Правда, Энакин как-то раз сказал ей, что порой нужно пренебречь своей гордостью ради того, кого любишь. ― И вечно лгать... Мы этого не выдержим. Это отвратительно. Я точно не смогу. — подступающие слезы сдавили горло и она отвернулась, — А разве ты, Энакин, сможешь так жить? После долгой паузы, Энакин наконец проронил: ―Нет, ты права. Это нас погубит. Энакин вышел из комнаты, тихо закрыв дверь, и быстрым шагом направился вдоль коридора. Ему было больно, очень больно. Невыносимо. Падме тоже любит его! Но им не суждено быть вместе. О, Сила, за что ему это?! Скайуокер направился в свою комнату, уши его горели от ярости, но между тем в теле поселилось приятное ощущение всё-таки взаимной любви. И он готов был порвать любого, кто встанет у него на пути. Когда он добрался до двери в свою комнату и уже положил ладонь на дверную ручку, он на секунду заколебался. В его голове промелькнула мысль. Очень неправильная, порочная мысль. А может сейчас развернуться, застать Падме и накинуться на нее, вырывая один стон за другим?.. Энакин на секунду представил себе, какого это — ощущать ее хрупкое тело в своих ладонях, и почувствовал прилив внизу живота. Стоило ему на секунду представить ее искусанные губы, растрепанные волосы и упругое тело, покрытое испариной, Энакин понимал, что секс ей очень к лицу. «Это неправильно, Энакин.» — зазвучало в голове. Энакин вдруг дернулся, чувствуя отвращение к самому себе. Стыд, как тошнота, вырывался из гортани. Как он вообще смеет думать об этом, а тем более с Падме?! Он зашел в комнату и с силой захлопнул дверь. В эту секунду он ненавидел себя, но ничего не мог поделать с самым сильным инстинктом на свете, завладевающим его разумом. Как долго он не прикасался к себе..? Пожалуй, целую вечность. Оби-Ван, замечая за падаваном излишнюю импульсивность, строго его наказывал — заставлял медитировать. Парень искренне не любил медитацию, но учитель тащил его за шиворот, приказывая садиться в позу лотоса. Но Энакину это не помогало, а наоборот, разжигало его еще больше, заставляя член твердеть с каждой секундой. Скайуокер накрылся одеялом и уставился в потолок, на котором застыли лучики лунного света. Интересно, Оби-Вана когда-нибудь хоть что-то возбуждало? Он, как-никак, был человеком. Человеком, у которого на руках умирали его любимые женщины. Энакин на секунду подумал, что Квай-Гон, обучая строптивого Кеноби, тоже заставлял ученика медитировать, когда тот мечтал о Сири Тачи или о ком-нибудь другом. Энакин перевернулся на другой бок, пытаясь пробраться в мысли спящего в соседней комнате учителя. Энакин узнал о Сири из его снов — сам Оби-Ван никогда не рассказывал о своих женщинах. Во сне его щиты в Силе приоткрывались, и Энакин в который раз воспользовался этим. Проникнув в Силу учителя, он почувствовал жар, пот и возбуждение. Почувствовал чьи-то знакомые ногти как будто на своих плечах. Услышал всхлипы и стоны... Энакину не снились сны — разве что кошмары или предчувствия. И поэтому он крал их. Кто на этот раз, Оби-Ван? Снова Сири? Или, может, Сатин? Но нет. Это были не они. Энакин попытался увидеть партнершу Оби-Вана, но не получалось. Учитель словно закрыл для него эту дверцу. «Ну и ладно. Как хочешь, Оби-Ван.» Энакин пролежал еще немного, ворочаясь в кровати. Как жаль, что у Падме нет Силы. Все было бы гораздо проще... Хотя, может именно ее загадочность и недоступность так влекла Скайуокера? Не в силах больше терпеть, Энакин встал с кровати и направился в ванную комнату. В темноте встал под душ, включив прохладную воду, — но не настолько холодную, чтобы спало напряжение. Вода окатила его безволосую мускулистую грудь. Обхватив член рукой, он попытался представить снова ту сцену из сна Оби-Вана, подмешивая в нее свои мечты о Падме. Образы всегда приходили легко: вот и сейчас Энакин представил её рядом. Представил, что она вонзает ногти ему в плечи и прижимается ртом к его рту. Он вообразил, как она могла бы стонать в приступе страсти, как отреагировала бы на его прикосновения и на то, как его язык обводит её ключицы, а затем, поднимаясь вверх, облизывает шею. Он мечтал узнать, какова ее кожа на вкус. Чем ближе была разрядка, тем сбивчивей он дышал, обхватывая пальцами член, пока наконец не застонал гортанно, не зажмурился, пока на стену душевой не брызнуло семя, которое водой смыло в сток вместе с чувством собственного достоинства. Он вдруг вспомнил их поцелуй. Это окончательно добило юного падавана и он вышел из душевой, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу. В голове царила каша, и он не мог ни о чем думать, кроме как о Падме. Сев на кровать, он проморгался, прогоняя сон. Он не хотел опять видеть кошмары. Лучше бы ему снилась Падме... Не успел он провалиться в объятия накатывающего сна, как он вдруг ощутил на себе чей-то неприятный взгляд. Встрепенувшись, Энакин приподнялся на локтях и огляделся. Никого не было. Он один и лунный свет. Успокоившись, он лег на подушку, прислушиваясь к ночным звукам. Как вдруг что-то отвратительно холодное призрачно сжало его плечо, заставив Энакина обернуться и слышать только стук собственного сердца в ушах. Перед ним, во мраке, стоял обезображенный старик, укутанный в мантию, закрывающую половину его страшного лица. — Энакин, — прохрипел он. Энакин уже не боялся, поняв, что это очередное видение. — Энни... — Откуда вы знаете мое имя? — спросил Энакин, насторожившись. Те, кто к нему приходили, не называли его Энни. Холодный пот пробежал по спине. — Это не важно, Энакин. Я пришел сказать тебе очень важную вещь, — прошептал старик, — Самый близкий человек отнимет у тебя самое дорогое, что у тебя есть. Энакин не верил своим ушам. — Кто? Кто отнимет??? Отнимет кого? Или что? — Энакин начал истерично спрашивать духа, но тот со зловещей улыбкой испарился в воздухе. Когда Палпатин исчез, Энакин вскочил и, накинув халат, выскочил из комнаты, боясь оглядываться. Этот человек казался ему подозрительно знакомым, но он еще не видел такого изуродованного лица. Энакин не услышал крик Падме. Он ходил туда-сюда, меряя шагами коридор. Энакин ходил так около получаса, боясь вернуться обратно. Он никак не мог наладить контакт с Силой, и просто оперся о стену, а потом бессильно сполз вниз и накрыл голову руками. «Самый близкий отнимет у тебя самое дорогое» Энакину хотелось кричать, но он сдержал крик и стал просто слушать эту темноту.

***

Оби-Вану снилась Падме. И не просто Падме. Ему снилось то, что он никогда не воплотит в своей жизни. Джедай конечно пожалеет о том, что поддался искушению. Но не сейчас. Она целовала его, впивалась в кожу ногтями. Так страстно. Так волшебно. Она дарила ему эти несбыточные грезы. Оби-Ван вдруг резко распахнул глаза, услышав чей-то крик. Вслушавшись, он понял, что это именнно её крик. Ужаснувшись, он одним рывком скинул смятое одеяло и, не обращая внимания на запах мускуса в комнате, появившийся после испытанного во сне оргазма, оделся и выбежал в коридор. Быстро открыв дверь в комнату Падме, он увидел её, плачущую и дрожащую, с опухшими губами. Она едва ли заметила его. — Падме? — встревоженно спросил он, садясь на краешек кровати рядом с девушкой. Она была в легкой ночнушке, со спутанными волосами, заплаканной. Но такой прекрасной. — Что случилось? Он тревожно заглянул ей в глаза. Может, приснился кошмар? Кеноби утешительно положил свою ладонь ей на плечо и погладил девушку, вдыхая ее нежный, легкий запах, с такой жадностью, будто он вот-вот испарится и больше не вернется никогда. Она судорожно всхлипывала, не произнося ни слова, только инстинктивно потянулась к Кеноби и он прижал ее к себе, согревая своим теплом. Их было трое — джедай, юная леди и лунный свет, просачивающийся сквозь тонкие шторы. — Ну-ну, не стоит, — Оби-Ван нежным движением смахнул слезу с ее щеки, — Успокойся. Все впорядке. Я здесь, с тобой. Наверное, Оби-Ван сейчас ненадолго отвлёкся от своего джедайского долга, позволив себе побыть просто человеком. С ним оказалось хорошо молчать — тишина казалась уютной и спокойной, слова были ни к чему. Падме касалась носом его бороды, но она совсем не кололась. — Я видела какого-то страшного человека, здесь, — прошептала она, почувствовав себя защищенной, — Я не видела его глаза. Но он стоял тут и улыбался. Так жутко, что я... закричала. Ради этого стоило лететь так далеко от Сената. Чтобы почувствовать себя наконец защищенной. Оби-Ван погладил ее по голове. Волосы были такие мягкие и шелковистые, что хотелось никогда не отнимать от них руку. — Прости, Оби-Ван, — она назвала его по имени, — я разбудила тебя... Вас... Когда она подняла на него раскрасневшиеся глаза, он только улыбнулся. — Это мой долг. Падме вдруг приблизилась к нему и поцеловала Оби-Вана в щёку. Так нежно, словно благодаря. Он удивлённо поднял брови, а потом немного грустно улыбнулся, качнул головой. Он хотел, чтобы след ее губ никогда не сходил с его щеки.

***

Энакин вслушивался в темноту и вдруг напрягся. Шепот исходил из комнаты Падме. Энакин поначалу не поверил своим ушам, но потом поднялся с пола и подошел к двери. Да. Там определенно кто-то был. С ней. Он резко дернул за дверную ручку и дверь податливо распахнулась. Падме и Оби-Ван обернулись и увидели Энакина. Воображение юноши рисовало ужасные для него картины, и он расширенными от удивления и злости глазами уставился на учителя. — Ты... Вы... Что вы тут делаете?! — спросил Энакин, наблюдая за тем, как Оби-Ван убирает руку с плеча Падме, а она слегка отстраняется от него, — Что, черт возьми, тут происходит? Энакин переходил на крик, но, увидев заплаканные глаза своей возлюбленной, замолк, ожидая ответа от Оби-Вана. — Энакин, ты что, не слышал? Падме кричала. Она увидела какого-то человека. Неужели ты не слышал? — Оби-Ван строго смотрел на своего падавана. «Увидела человека?» — Я, видимо, слишком хорошо спал, учитель, — ревность исчезла, но гнев перерос в обиду на самого себя. — А как же твоя Сила? Она никогда не спит, — спокойно возразил Кеноби. «Особенно твоя, Оби-Ван» — Ладно, Энакин. Иди к себе, всё впорядке, — холодно произнесла Падме, отворачиваясь, словно не хотела его видеть.

***

Энакин ворвался в свою комнату и схватился за голову. Его распирало от злости на себя. На Оби-Вана! Он не помнил, как ударился о стол, но помнил, что очень разозлился и с силой опрокинул его. Разве он не прекрасен в своем неистовстве..? Потом бессильно упал на кровать и зарылся в простынях. Он не смог прийти вовремя. А вдруг с ней что-нибудь случилось бы?! Энакину хотелось кричать, и он сжал подушку пальцами и взревел от бессильной ярости.

***

― Что такое? — спросил Мейс Винду, садясь напротив Йоды и заглядывая ему в глаза. Йода, не оборачиваясь, прошептал: ― Боль... ужас я слышу. Нечто ужасное произошло. Юный Скайуокер чувствует страшную боль.