Короткий метр

Ткань Мироздания струилась. Развевалась и ниспадала, текла, заламывалась складками. Руки Судьбы без устали тянули всё новые и новые ленты из средоточия Жизни, похожего на огромную сизо-красную жемчужину. Послушная множеству тонких изящных пальцев, ткань взметалась в высь горными хребтами, падала вниз зыбким невесомым светом, стелилась позёмкой, бушевала штормовым прибоем. И всё это почти беззвучно, только на грани слышимости – лёгкий сухой шорох. А прямо из-под ног Хогена, пронзая всё это великолепие, вытекая из него и с ним сливаясь, вилась узкая и крутая дорога Прочь. По сторонам от неё – пропасть, впереди, в зыбком бирюзовом мареве – обрыв. К нему, один за другим, легко пружиня на сильных лапах, уходили волки. Хоген знал, кто они, и от этого в груди боль мешалась с восторгом. Ниргас, Дурго, Юскин… Все они полегли только что, на глазах у Хогена. Полегли страшной и героической смертью. Все они, и… Арген шёл последним. Белоснежный, прекрасный зверь, самый крупный и самый гордый. Хоген ни на секунду не усомнился в том, что это он. Первый учитель, надёжный соратник, старший, любимый брат. Они не разлучались с самого рождения Хогена, и он был счастлив и горд, что в последний путь они тоже отправятся вместе, плечом к плечу, наконец-то обретя облик, о котором тоскует душа каждого волгура всю его земную жизнь. Всего несколько шагов отделяет их от другого, неизвестного и прекрасного мира… Хоген попытался сделать один из этих шагов – и не смог. Только сейчас осознав, что по-прежнему стоит на двух ногах. Которые не хотят двигаться, никак, ни на миллиметр. Так же, как ни звука не получается выдавить из раскрытого в немом крике рта. Внутри тут же взметнулась паника и непонимание. И, словно почувствовав это, Арген обернулся. «Нет» – ясно прочитал Хоген во взгляде, полном такой пронзительной любви и нежности, что сердце, казалось не выдержит и разорвётся. При всей их близости, Арген никогда не позволял себе так открыто проявлять чувства, так как не пристало суровому воину нежничать. А вечному волку можно всё. «Тебе ещё рано. Возвращайся и живи. А я никуда от тебя не денусь – рано или поздно мы снова будем в одной стае». Волк нагнул голову в знак прощания, несколько мгновений помедлил, а затем резко развернулся и, не оглядываясь, потрусил за остальными. А Хоген снова открыл рот, чтобы закричать, позвать, вернуть, и… очнулся. Распахнув глаза, уставился в бесконечное чёрное небо, усыпанное точками звёзд. В холодное, равнодушное, бесконечное небо. На фосфоресцирующие синим гигантские лепестки летучих цветов, на бесшумные крылатые тени льдистых фениксов. Всё, всё было именно так, как рассказывали Стари. Ткань, Руки, Дорога. Всё было так, как они рассказывали. Только о боли они не сказали. О раздирающей боли упустившего и вернувшегося, о боли оставшегося в одиночестве. – Нет… – просипел Хоген сухим горлом, чувствуя, как просыпается под рёбрами боль физическая, вспыхивает огнём, расползается по всему избитому, изломанному телу. – Нет-нет-нет! Слёзы обожгли виски. Стыдно ли суровому воину плакать посреди снежной пустыни чужих территорий о потерянных товарищах? О том, что тело не слушается и придётся медленно истекать кровью и замерзать часами, не имея возможности даже подползти к тому, что осталось от самого близкого существа на свете? Стыда не было. Была злость, обида, страх, отчаянье и много, много боли… Внезапно в эту безысходную круговерть, уловленный чуткими волчьими ушами, вклинился звук. Сначала далёкий и невнятный, он быстро приближался, и вскоре не узнать его стало невозможно. И, так как волгуры верхом не ездили, ничего, кроме приближения людей, лошадиное ржание предвещать не могло. Это было похоже на злую иронию. На предательство, от которого всё, и прошлое, и будущее, поблекло, потеряло смысл. Чувствуя, как, словно похоронный кокон, накрывает безразличие, Хоген коротко рассмеялся, закрыл глаза и с горечью прошептал: – Зачем ты отправил меня назад, брат? Чтобы меня взяли в плен и бесславно замучили? Он не открыл глаз, когда всадники подъехали к месту побоища, когда спешились и принялись осматриваться и высказывать суждения о происшедшем. Сквозь подступающее вязкое забытьё до него донеслось чьё-то предложение сложить тела убитых на какую-то телегу. А потом, через бесчисленное количество секунд, наполненных вознёй и ругательствами, он почувствовал, как кто-то склонился над ним. Низко-низко, наверное, даже встал на колени, потому что лица едва ощутимо коснулось тёплое дыхание. Чьи-то холодные пальцы дотронулись до пылающего лба, и чей-то молодой, ещё не до конца сломавшийся взволнованный голос прокричал почти над самым ухом: – Скорее, сюда, этот жив! Может, его ещё можно спасти!