Короткий метр

— Без меня меня женили?! Едва влетев в обеденную залу, Сашка швыряет мешок с головой дракона под ноги отцу, словно собирается сбить его вместе с креслом, как чурку в городках. Бряцает брошенная на пол сабля. Отец подскакивает на месте, роняет в тарелку куриную ножку и хватается за сердце. — Весь двор гудит! Готовятся, падлы, радостные! К моей, батюшка, к моей свадьбе готовятся, о которой я ничего не знаю! — А ты ещё дольше по задворкам державы шастай, так мы, глядишь, и наследников тут без тебя настряпаем. И вообще, что ж ты к батюшке в походном да в грязных сапогах, как мужлан? — У отца такое лицо, будто его оскорбили до глубины души и он вот-вот расплачется. У него всегда такое лицо. А ещё он толстый и низенький. Сашка со своим ростом, жилистостью и силой точно не в него. — Дерёшься, как солдат, всем холопам позволено тебя по имени звать — ну никаких манер! Нет, чтобы отдохнуть с дороги, привести себя в порядок, а потом, как все нормальные особы голубой крови, сели бы за трапезу да интеллигентно всё обсудили… — Какое, к чертям, интеллигентно?! — Сашка едва сдерживает себя, чтобы не начать изъясняться совсем уж не по-барски. — Как вы могли, батюшка?! Без моего ведома?! Горынычева голова кому была нужна? Вы же всё ныли: «У меня давление, помираю! Только толчёные Змеевы мозги помогут!» Или вы с фельдшером специально договорились, чтоб меня спровадить, пока вы будете эту подлую сделку совершать?! — Ну почему подлую, Сашенька? — Отец невинно разводит руками и искренне удивляется. Выправляет из-за ворота салфетку и аккуратно вытирает жир с пухлых пальцев. — Просто как же по-другому было? Ты же всё твердишь, что брак не для тебя, что рано тебе ещё. Куда же рано? Двадцать шесть годков уже. А у соседа нашего, Василия Гавриловича, земли, скотина, несколько имений и предприятие в городе. И такое же вот перезрелое чадо. Ты, конечно, можешь отказаться. — На его лице проступает усталость и какая-то непривычная, слишком настоящая обречённость. — Силой не заставлю. Но вот долги у нас, зайчик мой, ты же знаешь. Перевёртыши коров да свиней крадут… — Да я же..! — оскорблённо взвивается Сашка. — …Сколько ты их не гоняй, — веско заканчивает отец. — А на Баюна у нас денег нет. Лешие все посевы попортили, третий год уже… А давление у меня на самом деле, так что не расстраивай старика, не артачься. Несколько секунд Сашка беззвучно открывает и закрывает рот, силясь сформулировать бурю протеста в слова. А потом вдруг тяжёлым валуном на голову падает осознание, что отец прав. Никогда он не был злобным тираном, никогда ничего не запрещал и ни к чему не принуждал. Просто у них нет выбора. Только так можно спасти родовое поместье и хоть какую-то фамильную честь. Остаётся только медленно осесть в свободное кресло и обхватить руками голову, признавая поражение. Слышно, как отец чем-то шуршит. Хихикает кто-то из дворовых девок, заглядывающих в открытое окно. Но Сашке уже всё равно, пусть зубоскалят. Не понимают же, дуры, что и ради них ведь тоже старается. — Ну ты хоть глянь на портрет-то, а? — отец садится рядом и хлопает по спине. — Может, зря страдаешь? — Давай, — Сашка сдаётся. Раз изменить уже ничего нельзя, нужно как-то осваиваться с ситуацией. Портрет большой, в массивной золотой раме. Сашка долго рассматривает его, положив на колени. Нарисовано очень хорошо, художник постарался, ясно, что с такими деньжищами кого попало не наймут. Остаётся только гадать, не приукрасил ли он модель из желания угодить. — А он ничего, — гордыня уже ни к чему, и можно признать очевидный факт. На сердце понемногу становится светлее, потому что при всей своей придирчивости, Сашка не может разглядеть в лице на холсте ничего отталкивающего. Пожалуй, даже наоборот. — Только тощенький какой-то. — Так это ж разве беда? На Чудо-Юдо его пару раз сводишь да на очередного Соловья-разбойника, говорят, завёлся опять где-то под Ивановкой… Да с тобой любой в мгновенье ока заматереет! Отец с надеждой заглядывает в глаза, и промолчать просто невозможно. — Ладно. Разберёмся. Сашка смеётся, невольно представив себе, как учит симпатичного задохлика воинским премудростям. Отец охотно подхватывает и шутливо-ласково, как в детстве, дёргает её за косу.