Ultraviolence

На сердце лежала тяжесть, в кармане — сорок долларов. Филип Дик «Помутнение»

— Эй, Викки, — сказал Уэйд Уилсон и провернул пижонский трюк своей катаной, с лихим свистом нашинковав влажный воздух в душевой на десяток тоненьких пластов, при этом он довольно ловко не сделал себе харакири и не отрубил конечность, что, конечно, впечатляло. Подождал полминуты — похоже, рассчитывал на бурные аплодисменты — принял позу для фотосъемки календаря «Самый горячий наемник месяца» и прибавил тем непринужденным тоном, каким обычно зазывают старого кореша надраться:  — Давай трахнемся, а? Если определять существ как звуки, то Уэйд звенел. Виктор завязал шнурки на правом ботинке, завязал на левом ботинке, поднялся со скамьи, выпрямившись во весь рост, и посмотрел на Уэйда сверху вниз, рассчитывая придавить его тяжестью своего взгляда и раскатать по полу в лепешку, что обычно срабатывало со всеми видами органической материи. — Уэйд, — сказал он. — Если ты будешь караулить меня в душевой, у меня могут возникнуть подозрения на твой счет. После чего направился к выходу. Поведение Уэйда его не то чтобы озадачило. В отношении Уэйда можно было ожидать всего. Ни для кого не было секретом, что в его голове кружит веселая карусель и дает ежедневные представления цирк шапито. Были и другие отягощающие обстоятельства — в форме кокоса. Вернее даже двух. Три месяца назад они организовывали государственный переворот на Каморских островах. Уэйд крупно повздорил с Фредом, и здоровяк надломил им толстенную столетнюю пальму, росшую на фоне лазурного Индийского океана. С пышной раскидистой зелени свалился отличный спелый кокос и с громким деревянным стуком ударил Уэйда по макушке. Уэйд так удивился от местных красот или от звездопада, обрушившегося внутри его черепа, что неосторожно поднял глаза к прекрасному бирюзовому небу. И тогда с пальмы упал второй кокос и угодил ему в лоб. Все так ржали, что чуть штаны не обмочили, даже Джеймс слегка натянул уголки своего рта в направлении вверх, а Уэйд после этого происшествия заговорил на новом каморском языке — по его словам, это было просто, поскольку тот похож на суахили, который он уже знал. И вот, после кокоса (вернее даже двух) какой-то акробат из внутреннего цирка имени Уэйда сделал сальто-мортале под фанфары, и что-то в его голове изогнулось в такую сторону, что он принялся бегать за Виктором по всей базе. Выскакивал отовсюду, как чертик из коробочки, начиная отчаянно флиртовать и напрашиваться на страшную смерть. Идут они, допустим, с Джеймсом к Большой Железной Двери, за которой сидит человечек, которому нужно развязать язык. А Уэйд уже тут как тут. Крутит катанами на сумасшедшей скорости, искрит энергией и чуть не подпрыгивает, упруго отпружинивая от поверхностей. Сверкает Виктору мальчишеской белозубой улыбкой. — «Когда я был маленьким мальчиком В возрасте пяти лет В моём кармане было кое-что Что сохраняло многим людям жизнь Теперь я — мужик Двадцать один год Ты знаешь, детка, Мы можем хорошо провести время»,  — сообщает Уэйд. Пока Виктор с Джеймсом пытаются сохранять невозмутимость (потому что от такого кто угодно обалдеет), Уэйд шумно тянет носом в их сторону. — Люблю запах тестостерона по утрам, — говорит он. — А из вас, ребятки, его прямо откачивать можно и в бутылочках выпускать. Один глоток с утра и ты — мужик! Ему, естественно, никто не отвечает, но Уэйда такие мелочи никогда не останавливают. — Чего молчим? Давайте-ка дружненько ваше красноречивое «ррррр!» Этот чудный звук… Лучше только треск, с которым Викки портит деревянную мебель. Вдруг зевает, так уютно, словно валяется под одеялом, корчит капризную физиономию:  — Скучно-о-о! Эй, Логан, знаешь какую-нибудь хорошую шутку? — Имеешь в виду, кроме твоего лица? — традиционно огрызается Джеймс. — И того, как ты дрочишь на свои катаны? — Виктор поддерживает брата. — Фу, злые котятки-царапки, — обижается Уэйд. — Чтоб вас блохи закусали. У меня платонические отношения с моими девочками. Высокие чувства, вам не понять. И влепляет в рукоять мечей смачный поцелуй, длящийся на пару секунд дольше, чем требуется для представления. Виктор и Джеймс переглядываются. — Многовато информации о твоей интимной жизни с утра, — комментирует Виктор. — Больше информации только в его правой руке, — прибавляет непривычно ехидный Джеймс. Вообще ирония и язвительность не по его части, разве что мрачный сарказм. Чтобы язвить, нужно во все вкладывать двойные смыслы, а Джимми прямой, как шпала, и ум у него такой же. Чтобы из него вытянуть ехидство, нужно очень постараться. Уэйд делает вид, что взял трубку и крутит телефонный диск: — Алло, внимание всем постам! Логан сострил. Проверьте окрестные леса и спасите умирающих медведей! — Возвращаясь к интимной жизни, — продолжает он непринужденно. — Смотрю, вы развлекаться собрались. Может, организуем веселье на троих? — Может, захлопнешь ебало? — рычит Джеймс, выходя из себя и отбросив все смыслы, кроме таких прямых, что они между собой никогда не пересекутся. Виктор кладет руку брату на плечо, обнимает за шею, легонько проведит когтями по его коже. — Никогда не случится, Джимми, — говорит он лениво. — Пока ему рот кто-нибудь не зашьет, он его не закроет. Но Уэйду хоть кол на голове теши. Демонстрация обладания не оказывает на него ни малейшего эффекта. Он заговорщически роняет голос на пол-октавы: — Ты бы не говорил так, если бы знал, на что мой рот способен. — Карие глаза полируются блеском молодого безрассудства: — Хочешь узнать? Виктор чуть приподнимает бровь, но невозмутимо отвечает: — В следующей жизни, Уэйд. Виктор чувствует, как напрягается Джеймс, как вызревает в нем все сильнее темная злоба, выходя на новый уровень: «Отпинать Уэйда по яйцам», и это утро Виктору определенно нравится. Давненько Джимми его не ревновал. Давненько не показывал своего обладания. — Сам не знаешь, что ты теряешь, Викки, — заявляет Уэйд. — Я иду оплакивать свою потерю, — говорит Виктор, открывая Большую Железную Дверь. Джеймс проходит первым, его тень будто выпустила когти. Уэйд норовит просочиться следом. — Куда ты полез? — интересуется Виктор, преграждая ему дорогу. Все это пока его забавляет. — Хочу посмотреть на веселые пытки. По телеку сейчас ничего интересного. — Это частная вечеринка. — Понимаю, — чокнутый сопляк имеет наглость ему подмигнуть. — Идея! Вам надо книжку написать: «Как сохранить страсть, если вы вместе со времен Крестовых походов». Джеймс так скрипит зубами, что раскусывает напополам свою сигару и сплевывает ее на пол. — Уэйд! — орет он из-за двери. — Отьебись! Ноль реакции. — Слушайте, Лаверна и Ширли , всегда было интересно… Кто из вас пассивный? — Мы оба активные, — отвечает Виктор. — Продемонстрировать? — О, да, детка! — Уэйд подпрыгивает к нему. — Я сгораю от желания! — Сеанс анального фистинга тебя устроит? Когти медленно ползут из его рук, от этого ощущения кровь всегда быстрее кружит по венам. Должно быть, нечто подобное испытываешь, когда поджигаешь фитиль заряда, который бабахнет через минуту с силой тысячи килотонн. Всем нужна сила, всем нужна власть, от нее пьянеешь. Виктор немного пьян по жизни. — Красота какая, Викки, — говорит Уэйд, любуясь его когтями. — Канал Animal Planet удавился бы, чтобы тебя заснять. Это вместо того, чтобы испугаться и убежать. Виктор хмыкает и прячет когти. Должно быть, если бы Уэйд увидел атомный взрыв, то уселся бы с попкорном, чтобы разглядеть все детали. Джеймс выбрасывает из-за двери порцию усталого раздражения: — Уэйд, чего тебе надо? — Любви, сочувствия и взаимопонимания! — жизнерадостно рапортует Уэйд. — Не от меня, — фыркает Джеймс. Уэйд фыркает в ответ: — А я от тебя и не хочу. Ты депрессивный и угнетающий. Вертит катаной и заявляет совершенно бесстыдно: — Меня твой брат интересует. Мужик! Но с ним, в отличие от тебя, друг мой Росомашка, можно повеселиться! Есть в его легкости что-то головокружительное. Шампанское, пузырящееся в крови. Ослепляющая наглость. Виктор понимает, что не отказался бы попробовать, но Джимми это не понравится. — Викки, бросай его. — Уэйд, заметив его оценивающий взгляд, смотрит на него со своей нахальной белозубой ухмылкой. — Логан же попытается улыбнуться, у него лицо отвалится. И я могу представить, как он веками скулил о жизненных невзгодах. Что ты вообще в нем находишь? Ну, кроме того, что он твой брат, и это, вероятно, сексуально в таком… э-э… тошнотворном, отвратительном, извращенном смысле. Цветы на чердаке, расцветшие в романе Чарльза Диккенса, или где вы с ним жили, когда по земле ходили динозавры. Так, пора с этим кончать. И работа не ждет. В камере за стеклом смердит страхом. Это сейчас интереснее пустой трепотни. — Уэйд-мать-твою-Уилсон? — зовет Виктор. — Да, Викки-Сахарные-Губки-Крид? — Уэйд мельтешит и счастливо сияет. От него пахнет гормонами, адреналином, свежим потом и какими-то конфетами, которые он вечно грызет. — Иди и поиграй со своими катанами или со спичками, — говорит Виктор. — Не мешай взрослым. Он захлопывает Большую Железную Дверь перед его носом. Без Уэйда становится странно тихо. За пуленепробиваемым стеклом человек дразняще потеет от страха. Виктор предвкушал бы приятное времяпровождение, но он смотрит на брата, и его отстраненный вид сбивает весь пыточный настрой. — Что? — говорит Виктор, предчувствуя очередной разговор, который ничем хорошим не закончится. — Думаешь, они знают о нас? Виктор пожимает плечами. — Если Уилсон знает, значит, знают все. Джеймс живет в этом страхе, Виктору безразлично. Он и его брат — единое целое, и если кто-то не может этого принять, тем хуже для них. Как жаль, что Джимми волнует чье-то мнение, хихиканье и сплетни. Он всю жизнь оглядывается через плечо, требует не прикасаться к нему на публике, понижать голос, скрывать, кто они друг для друга. Однажды он сказал: я не хочу быть изгоем среди изгоев. Виктор предложил бы вырезать весь мир нахер, чтобы он больше не беспокоился о том, кто будет смотреть на них косо, но Джеймс, конечно, не согласится. — И Страйкер знает? — хмурится он. — А ты как думаешь? У нас в каждой комнате по десять видеокамер. — Блядь, — говорит Джеймс. — Блядь, блядь, бля! И что, блядь, нам теперь делать? Виктор отмахивается. — Да ничего не делать. Ему все равно, если дисциплина не страдает. Пока нагоняи получает только Уэйд. Но Джеймс качает головой. — Ты знаешь, что он бывший проповедник-евангелист? — И что? — И ты думаешь, ему все равно? — Почему нет? — По Книге, это грех. Виктор щурит глаза. — По Книге или по тебе? — Ты слышал, что я сказал, — холодно отвечает Джеймс. — Знаешь, если бы ты сам так не думал, давно бы прекратил секретничать. — А ты бы давно мог запомнить, как к этому относятся люди. Или тебе просто нравится напрашиваться на неприятности? — Мне плевать на людей! Мне было наплевать на них сто лет назад, когда работало твое ебучее оправдание: двое мужчин! Теперь все изменилось. Двое мужчин больше не будут их так шокировать. — Не тогда, когда эти мужчины — братья. — Ты даже не позволяешь мне трогать тебя, если кто-то смотрит! — Если ты будешь трогать меня так, как тебе хочется, мы сядем в тюрьму! Сколько раз у них был этот разговор? Виктор вздыхает. Джеймс вздыхает. Потом Джеймс говорит: — Думаю, ты ошибаешься насчет Страйкера. Просто он готов тебе все прощать. Можешь даже ебаться со своим братом. — Как романтично, — цедит Виктор. — И это все, что мы делаем с моим братом? Суем друг в друга хуи? Джеймс это пропускает мимо ушей. Горько усмехается: — Уверен, он смотрит на нас и думает: ошибка Бога, грязные животные, чего еще от них ждать. — Это его трудности, о чем он думает, — отвечает Виктор. — Мне не стыдно за то, что между нами. Может, потому что я грязное животное. Джеймс вскидывает голову, тяжело на него глядит. — А мне стыдно? — Не знаю. Стыдно? — Конечно, нет. — Конечно. Молчание. Молчание. — Ладно, — говорит Виктор. — Пора работать. Джеймс качает головой, потом смеется. — О, да. Как обычно. Такая работа. — И мы, как обычно, делаем ее лучше всех. — И самое лучшее было в Сомали, верно? Его рот сжат в сухую горькую линию. — Джимми, это был ебаный террорист. Он бы убил кучу так называемых невинных людей. Что тебя так беспокоит? — Ничего, — отвечает Джеймс плоским голосом. — Рад принести пользу людям. Виктор устало потирает лоб, затем кивает в сторону выхода: — Иди. Я все сделаю. И Джеймс уходит. После Виктор смывает со своих когтей кровь, но едва чувствует ее запах. Он даже обычного удовольствия не получил. Это все Джимми. Его молчаливое неодобрение. Разрастающаяся тоска. Его вечное присутствие в мыслях. И становящееся все эфемерней присутствие в жизни. Это началось во Вьетнаме и лучше не становилось. Отстраненность. Холод. Молчание. Молчание. Молчание. Молчание… Он никогда теперь не хочет заниматься сексом (сомалийский случай вряд ли можно считать, Джимми его даже не запомнил). Пару раз соглашался, когда Виктор предлагал, но и только. Они все время рядом с людьми, но Виктор знает, что дело не только в этом. И драться он больше не хочет. Это было то, что они делали десятилетиями, а теперь? И это было то, что удовлетворяло страшную потребность, вечное неослабное желание, ему была нужна эта плоть, ему была нужна эта кровь, его ярость, его темнота, его безумие, свернувшееся на дне глаз, утопленное теперь так глубоко, что кажется, уже не достать… Что он только ни делал, чтобы это получить. Как он только ни распалял своего брата, который когда-то сдавался и принимал то, что они есть. А теперь, а теперь?.. Может, плюнуть на все и уехать куда-нибудь в глушь? Есть надежда, что хотя бы там переменится? Виктор уже не уверен. Сегодня, когда он вернулся со своей миссии и шагнул за порог базы, все еще слыша в ушах гул вертолетных двигателей и неся на себе половину гребанной южноафриканской пустыни, где две недели жрал песок, а в последние несколько дней — только раскаленный ветер и собственные проклятья, он сразу почувствовал, что Джеймс здесь. Недолго думая, отправился к нему лишь потому, что хотел увидеть. Вошел без стука. Какой смысл в социальных нормах, когда они могут почуять друг друга за полмили? Джеймс растянулся на кровати и читал книгу. Он всегда жадно глотал чужие слова. Виктор подозревал, что чтение для него превратилось в бегство от того, что происходило вокруг. Когда он вошел, Джеймс аккуратно закрыл книгу и положил ее на постель. Глянцевая обложка переливалась в густо-желтом, словно масляном, свете лампы. На одной стороне была нарисована половина женского лица и фигуры, на другой — стройные буквы, черный вензель, багровый фон: «Кэрри. Стивен Кинг». Выглядело зловеще. Джеймс молча сел на кровати, уместив босые ноги на пол. Его волосы примялись над правым виском, где он подпирал кулаком голову. От его скальпа шел жар. Рубашка расстегнута на груди (Виктор сразу захотел облизать его кожу). Свет плеснул на цепочку с армейским жетоном: «Джеймс Логан». Дата рождения без указания года, как и у Виктора. Они были слишком старыми для этого нового мира. Тот всегда обновлялся. Они всегда оставались. Они были такие одни. Как он не понимает? Смотрит в сторону, смотрит сквозь. Большие, глубокие, печальные глаза Элизабет Хоулетт. Очень мало от их общего отца, но лишь внешне. Все общее — в нем внутри, под его кожей, которую Виктор иногда хотел бы слизать с его мяса, чтобы обнажить его суть. Усталость в его глазах — старая. Она пробилась во Вьетнаме и только распухла со временем. Ему нужна жизнь в лесу, вдали от людей, рядом с животными, с их разрешенной кровью. Но у них был контракт и не из тех, которые разрывают по собственному желанию без последствий. Проблема была еще в том, что Виктор не хотел его разрывать. Ему впервые разрешалось быть тем, что он есть, и делать то, что он хочет, и ему не грозила за это тюрьма, нищета и гонения. Это была лучшая работа за всю его жизнь. Само совершенство. Настороженная тишина съежилась по углам. — О чем книжка? — спросил он вместо приветствия. Когда Джеймс заговорил, показалось, что он не делал этого уже очень давно. Возможно, так и было. — О девчонке-мутанте с телекинезом. Виктор искренне удивился. — Не знал, что о таких, как мы, теперь пишут. — Пишут, но мутацией это не называют. Не хотят скандалов. — Столько лет, а мы — все еще плохие новости, да? Джеймс сначала ему не ответил, но все же вонзил взгляд ему в лицо, прекратив прятать себя в отрешенность. — Чего хотел? — спросил он так резко, что, видно, сам на это не рассчитывал. Его рот дрогнул в намеке на извинение. Оно тут же пропало, но его бледнеющий след проступил в его запахе. — Тебя увидеть, — просто ответил Виктор. Угол плеч его брата сместился дальше в сторону неловкости. Он поднялся с кровати. Навстречу не шагнул, но лицо впервые за долгие месяцы утратило жесткий рельеф. — Ты весь в песке. Это почему-то прозвучало ворчливо. Виктор улыбнулся одной половиной рта. — Тонко подмечено. — Где был? — В Зимбабве. — Как там? — Пустыня. — Что там было? — Пара слонов и жирафов, ящерицы, один суицидальный питон. — Виктор ссыпал небольшую желтую горку с одежды на пол. — И ебучий песок. Ты себе не представляешь, сколько его там. — В пустыне-то? Джеймс почти улыбнулся, и Виктор вдруг остро ощутил, как скучал по этим почти-улыбкам, по своему хмурому, молчаливому, сдержанному брату. — Песок я себе представляю, — сказал Джеймс. — Вчера из Ирака. — П-ф-ф, — Виктор вытолкнул воздух сквозь зубы. — Никакого сравнения. Улыбка в полную силу наконец-то взошла на губах. — Тебе всегда надо, чтобы все было круче, чем у меня. Даже неприятности, да? — Да, — согласился Виктор и приблизился к нему. — Поехали в город, развлечемся. Джеймс не пошевелился, но словно бы отшагнул назад. — Как в прошлый раз? В прошлый раз во время загула Виктор отодрал одному гражданскому руку на соревновании по армрестлингу. Вышло случайно, просто не рассчитал силу. Ладно, почти случайно. И сейчас это ему припоминают всем видом и тоном. — Не обязательно, — сухо ответил он. — Можем делать, что хочешь. Можешь не трахаться со мной, если опять не в настроении. — Спасибо, что разрешаешь, — хмыкнул Джеймс. Виктор ощутил укол злости. — Можем спать в разных кроватях, — сказал он. — В разных отелях. Просто проведи со мной время. Джеймс опять отвел в сторону взгляд. — Тебе помыться сначала не надо? Он тянул время, в голосе было притворство. Притворство! С ним! Ярость сильней обнажилась внутри. — Чистеньким я тебе больше понравлюсь? — Виктор почти прорычал. — Слушай, я не видел тебя уже несколько недель… — Такая работа, — насмешливо перебил Джеймс. — Ты ее обожаешь. — Я сразу пошел к тебе… Джеймс снова его перебил: — А я думал, ты первым делом бежишь к вашей доске почета отметиться. Много уже выиграл? Они делали с парнями ставки — кто раньше завалит свои «объекты». Победитель забирал деньги из общего «котла». Ставили все, кроме Брэдли, потому что не убивал. И кроме Джимми. — Сегодня не отметился, — сказал Виктор. — Я две недели потратил. Дело было сложное. В следующий раз отыграюсь. Проповедь будешь читать? — Не буду, — ледяным тоном произнес Джеймс. — Делай, что хочешь. На его физиономии всеми красками было выписано разочарование. Убивать, работая на правительство, можно, делать ставки — слишком цинично. Так поступают только плохие мальчики, а он — хороший. Он так о себе хочет думать. Может, он предпочитает забывать о том, что делает в миссиях. Виктор уже сталкивался с его провалами в памяти. Может, чувство вины это с ним делало, может, слишком долгая жизнь, которую становится все труднее компактно разместить под сводами черепа. — Было время, — сказал Виктор, — когда я что-то делал… Джеймс настороженно посмотрел на него: — И? — Ты злился, но потом ты всегда говорил, что любишь меня. Джеймс почти дернул головой, но этот жест замер. Он опустил взгляд. — Да, — слово запнулось о вздох. — Было время… Виктор почувствовал, как его все достало. От разговоров не было никакого проку. Джимми стоял от него в одном шаге, но при этом словно бы за высоченной, непрозрачной, непрошибаемой стеной и там, за этой ебучей стеной, варился в своей меланхолии или еще в каком-то дерьме. И твердо намеревался делать это один. Ярость начала свой ослепительный ход по венам Виктора. — Я не буду извиняться, — сказал он. — Джимми, слышишь меня? Я не буду извиняться за то, что я есть. Джеймс усмехнулся. — Не сомневаюсь. Как и в том, насколько тебе насрать на мое мнение. Он опустился на кровать и раскрыл книжку. На Виктора он больше не смотрел. — У Норда новая затея, — он перелистнул страницу, намеренно его зля. — Тебе понравится. Кто пытками выбьет у жертвы больше информации. Я в тебя верю, брат. — Это все? — Меня тошнит от ваших игр. — Хочешь сказать, тебя тошнит от меня? — Все, что я хотел сказать, я сказал. Виктор не заметил, в какой момент его когти вылезли на всю длину. — Пошел ты на хуй, Джимми. — О порог не споткнись. Джеймс повернулся к нему спиной. Несколько секунд Виктор изучал эту спину, из последних сил сдерживая желание наброситься и разодрать его в клочья. Он шагнул к выходу. — В ближайшее время не попадайся мне на глаза. — Я и не собирался, — прорычал ему вслед Джеймс. Виктор громыхнул дверью с такой силой, что понадеялся — у его брата кровь из ушей хлестнула. Его обостренная чувствительность иногда давала забавный эффект. Он пошел по коридору, царапая стены когтями, оставляя глубокие борозды в бетоне, который ему поддавался, как сухая глина. Так рыкнул на двух охранников, попавшихся по дороге, что те попытались стать невидимыми и боялись выдохнуть, пока за ним не сомкнулась дверь лифта. А потом, когда он смыл с себя пустыню, во влажном воздухе душевой материализовался Уэйд. Нагнал его у выхода одним прыжком и нотариально заверил то интересное обстоятельство, что инстинкт самосохранения у него отсутствует. — Ладно, можем не трахаться на первом свидании, чтобы ты не решил, будто я — такая девушка. Давай отсосу. Могу даже яйца полизать, если они у тебя не очень волосатые. Это не фанастический расизм, насчет волос, ты не подумай. Это вопрос гигиены. Потому что, сам понимаешь, зубы надо чистить специальной нитью, а не чьим-то мохнатым… — Нет, спасибо, — оборвал Виктор. — Не в настроении. Джимми бы сейчас посмеялся, его услышав. — Ну так войди в настроение, — фыркнул Уэйд. — Что ты, поклонница «Сумерек», за которой надо сначала ухаживать? Извини, но конфетно-букетный период я пропускаю. Сразу предлагаю секс и насилие, рейтинг NC-17. NC-21 в «Тигре», там про войну, вьетнамские флэшбэки и остальное дерьмо. Я для этого слишком молод. Хочу радости, счастья и ебли. Хочешь радости, счастья и ебли, Викки? Приходи на сеновал, не пожалеешь. Он одновременно забавлял Виктора и раздражал так, что зудели даже когти. — Слушай, Уэйд, — начал он и застопорился. А почему бы и нет, в конце концов? Хоть развеется и отвлечется от того уныния, которое нагнал на него дражайший братец. Уэйд ищет острых ощущений, по крайней мере, в этом они похожи. — Выпить есть? — спросил он. — Далмор, — продекламировал Уэйд. — Не пойму, что за звук ты сейчас издал. Блестящие карие глаза так расширились, что чуть не свалились с лица. — Лучший вискарь в мире и ты не знаешь? — Детка, — фыркнул Виктор, — я пил виски задолго до того, как ты стал плохой идеей, посетившей твоих родителей. Все лучшее перегнали до Сухого закона, уж поверь мне. Уэйд похлопал его по плечу. — Викки, я читал твое досье и в курсе, что ты — старпер. Не переживай, у каждого свои недостатки. Виктор едва успел стереть ухмылку с лица, наползшую совершенно против его воли. Он не понимал, почему Уэйд до сих пор жив. — Односолодовый? — придирчиво осведомился он. — Разумеется. Дымно-фруктовый. — Все фруктовое — дерьмо. — Твой вкус дерьмо, — оскорбился Уэйд за свой виски. — Далмор — охуенный. Ты не пробовал, а уже ругаешь. Старый пень. — Он передразнил кого-то: — «Раньше вода была мокрее, трава зеленее и сиськи крепче». Катана угрожающе свистнула в воздухе. — Ну, как хочешь, — он вдруг поскучнел и перестал искрить. — Я уговаривать больше не буду. Совет вам с Логаном да любовь и детишек побольше. И так быстро двинул в коридор, что теперь Виктору пришлось его догонять. — Уэйд? — Да, Викки? — он живо обернулся, сверкнув глазами. — Не упоминай моего брата, — сказал Виктор и кивнул вперед. — Пошли. Уэйд струился рядом с ним, о чем-то беззаботно треща. Пространство, очерченное серым бетоном, мерцало холодным искусственным светом, обесцветившим загорелое лицо Уэйда до болезненной восковой бледности. Подошвы тяжелых ботинок на металлическом полу издавали громкий и неприятный звук, хрясь-хрясь-хрясь, на базе пахло застоявшейся пылью, перегоревшей электрической проводкой и дезинфектором, впитавшимся, казалось, даже в пластик, и Виктор постарался отогнать от себя мысль, что так воняет безнадежность.