Ultraviolence

Нас учат, что насилие и убийство — это зло, ещё до того, как мы совершим что-либо подобное. А когда совершаем, то долго мучаемся, покуда не осознаем, что на самом деле это не зло. Точно так же однажды понимаешь, что запретный секс доставляет огромное удовольствие. Томас Пинчон «V»

Помещения, отведенные для постоя временных квартирантов из команды-Икс, были одинаковыми, будто капли мелкого нудного дождя, зарядившего на целый день. В них жили солдаты, наемники, привыкшие ночевать в любых условиях — на подстилке из грязи, между стен не гнувшегося зимнего воздуха, на раскаленном песке, в двухзвездочном отеле в Боснии под звуки выстрелов, в любом клоповнике и зиндане. Если бы они хотели комфорта и уюта, они бы выбрали другую профессию. Они называли «домом» любую конуру, арендованную дольше, чем на месяц. Обычно хватало и меньшего: пол, потолок, кровать. Угол, куда можно кинуть вещмешок, второй угол — чтобы разложить стройным рядом или свалить кучей (у каждого свои вкусы) оружие. Два угла для пустых бутылок, упаковок из-под еды и накаченных спермой гондонов, если будешь водить шлюх. Но они жили на базе уже достаточно долго, чтобы каждый отметил чем-то свои апартаменты, больше похожие на внутренности вскрытой консервной банки. Комнату Джеймса пропитал густой и плотный сигарный дым, покрывавший каждую поверхность. Повсюду щурились своими названиями книги — всегда со следами самого бережного обращения, валялись газеты — всегда смятые, как будто он вечно вычитывал в них то, что его злило (мир редко радовал мутантов новостями). Вещи, в зависимости от его настроения, лежали аккуратными стопками на полках или были раскиданы, как попало; например, однажды Виктор обнаружил на подоконнике коллекцию свежевыстиранных носков, а под кроватью — коробку из-под кукурузных хлопьев, металлическую ложку, один грязный ботинок и новый кожаный ремень. Он понятия не имел, что это говорило о его брате. Хоромы Уэйда выглядели как гостиничный номер, обставленный свихнувшимся декоратором. Виктор не удивился ни зеленому пластиковому креслу, ни пушистому белому коврику на полу, открыто заявлявшему о своей бесполезности, ни огромной оранжевой напольной лампе на длинной ножке, выгнутой, как подагрическая стариковская спина, ни какой-то светящейся хрени вроде электрического павлиньего хвоста, которая, по всей видимости, должна была украшать помещение. Ему немедленно захотелось ее выдрать и куда-нибудь запихнуть. Может быть, Уэйду в задницу. Или в рот. Он еще не решил. На стене висел переливающийся печатным глянцем плакат с черно-белой фотографией улыбающейся красотки, обряженной в такое платье, что она не могла бы казаться более голой даже без одежды. Плакат Виктор одобрил. Дамочка миловидно сияла, зазывно устроившись на кровати, и груди у нее были, что надо. Судя по ее виду, снимок был сделан в сороковых годах — может быть, до войны, а может быть, после, когда люди не могли поверить в свою удачу и радостно, детски удивлялись тому, что они все еще существуют под затихшим, обеззараженным от бомбардировщиков небом (в Японии его раскрасили в радиоактивные тона). Женщины никогда не были доступнее, чем после свершившегося человекотрясения, тряхнувшего планету по верхней шкале с силой в десять баллов. Во-первых, миллионы мужчин погибли, и женщины чувствовали себя одиноко. Во-вторых, люди так устали от смерти, что хотели только жить и размножаться, как завещала им Книга. Ими двигал лучший на свете инстинкт. Ножки в капроновых и шелковых чулках или просто подкрашенные заваркой для их имитации раздвигались сами. Девушки были так приятны, милы и доступны, что принимали даже мутантов. Даже если им не платили. Виктор, привыкший к парням, обрел тогда вкус к роскошеству женских тел. Он купался во влажном тепле, размякал в кисловатых соках, девчонки смотрели на него без отвращения. Он узнал дружелюбие, когда люди выясняли, что он сражался на фронте. Он узнал даже чувство товарищества, не прошедшее после войны: морские десантники, которые участвовали в высадке в Нормандии, после были готовы обниматься и пить со всеми, кто пережил День-Д. Они потеряли там десять тысяч, и каждый оставшийся был драгоценнным, единственным и неповторимым героем, и он был таким же, как все. Тогда ему удалось разделить с человечеством радость: мы выжили, мы победили. Он еще раз посмотрел на черно-белую женщину, испытывая что-то сродни ностальгии. Ее черты показались ему смутно знакомыми, но он перевидал столько сменивших друг друга кинозвезд, что уже не запоминал их отлакированные гримом, ретушью и временем лица высокого или низкого регистра. — Это мой личный побег из Шоушенка, — сказал Уэйд, заметив его взгляд. — Иногда я думаю туда сбежать. Может, там что-то есть, за Ритой Хэйворт. Что-то, чего тут нет. Может, я там — кто-то другой. Может, мир там какой-то другой. Потому что тут… Он развел руки: — «День новый — дерьмо старое». [1] С этой идеей Виктор готов был согласиться. Дерьма он тоже нажрался по уши, уж всяко больше, чем Уэйд. Но он сюда пришел не для того, чтобы послужить кому-то костылем. — Ну, и где твой хваленый виски? — спросил он, выбирая, куда бы присесть. Помимо зеленого пластикового кресла, имелось что-то продавленное посередине, круглое, идиотское и желтое. Уэйд задался целью устроить цирк на дому и собрать у себя всю радугу, которая выглядела оскорбительно даже для того, кто провел большую часть своей юности между лесными норами и чужими отбросами. — В спальне, — ответил Уэйд с игривой ухмылкой и сделал широкий жест, приглашая его пройти. — Тонко, — бесстрастным тоном произнес Виктор, не двинувшись с места. — Мистер Соблазнение года. — Я знаю, — сказал Уэйд и первым пошел вперед. — Но спасибо, мой мармеладный. Его спина выглядела вызывающе. Виктор подумал, что сейчас будет очень легко свернуть ему шею, но, возможно, сначала стоит выпить. Обещанная бутылка стояла на тумбе у кровати, кокетливо поводя крутыми боками. На ней была изображена оленья голова с ветвистыми рогами. Жидкость в стекле насыщенного коричнево-красного, почти вишневого оттенка. Эффектную картину портил примостившийся рядом грязный стакан в рыжих разводах и пятнах от воды. В спальне пахло Уэйдом — гормоны, адреналин, горячая кровь, сладости и… Металл. Виктор не сразу его распознал, или это было что-то новое в запахе Уэйда. Ему понравилось, но металл быстро схлынул, и он почувствовал себя так, будто очутился в кондитерской лавке, где никто никогда не прибирался. Пестрые обертки и разноцветные фантики сухо шуршали под ногами и валялись везде, как конфетти. Вещи существовали в единственном экземляре — типичная ситуация для кочевой жизни. Ему пришлось подождать, пока Уэйд отыщет второй стакан. Наконец стакан нашелся, Уэйд сунул виски ему в руку и пытливо уставился в лицо в ожидании золотой звездочки за проявленную инициативу. Пить под его вопрошающим взглядом было слегка неуютно, но Виктор пригубил напиток и с удовольствием ощутил, как виски приятно обжег ему горло. — Ну, ну, ну, ну, ну?! — выпалил Уэйд, перекатившись с пяток на мыски. — Скажи, а? Скажи, а? Виктор, не спеша, отпил второй глоток. Виски был отличный, хотя и слишком сладковатый на его вкус. Неудивительно, что Уэйду нравится. — Нормально, — снисходительно обронил он. — Не совсем дерьмо. Уэйд закатил глаза и перекрутил лицо в такой гримасе, что мог уже и не разогнуть обратно. Потом его гуттаперчевая физиономия разгладилась, а глаза сверкнули — лукаво и колко. — Тяжело, наверное, жить в вечной ностальгии, — сочувственно проговорил он и сделал попытку снова похлопать Виктора по плечу. — Бедный старичок. — Без мозга жить, наверное, еще труднее, — в тон ему ответил Виктор, сбрасывая его руку. Уэйд засверкал ярче. — Обожаю взаимные оскорбления, — заявил он. — Ебаться после них слаще всего. И навернул вокруг Виктора круг. И второй. Очутился возле проигрывателя с ворохом пластинок. Их было так много, что в комнате даже попахивало винилом. — Включить что-нибудь для атмосферы? — спросил он. — Не знаю, что ты предпочитаешь. Кантри, Имперский марш, мюзикл «Кошки»? Песни из «Короля-льва»? — Звуки тишины. — «Здравствуй, тьма, друг старый мой, Поговорить хочу с тобой», — громко пропел Уэйд. [2] Виктор аж заморгал от неожиданности. Давненько никому не удавалось застать его врасплох. Чертов Уилсон. — Что это было? — спросил он, пряча в стакане растерянность. — Саймон и Гарфанкел, — охотно пояснил Уэйд. — Не нравится? Я тоже не фанат хипповского уныния, но до гранжа девяностых ой как далеко! Люблю «Нирвану». Тот факт, что Курт Корбейн вышиб себе мозги, навсегда поставил для меня его творчество на порядок выше остального… творчества? Поставит, потому что этого пока еще не случи… — Уэйд? — Да, Викки? — Заткнись. Уэйд вздернул подбородок и подвигал бровями. Долбанный клоун. — Заставь меня. — Затасканная реплика, — покривился Виктор. Выражение глаз Уэйда изменилось, будто кто-то перевернул страницу, и на новой проступил текст в совершенно другом жанре. Его голос потяжелел. — Но по-прежнему горячая, верно? Он очутился рядом, лицом к лицу. Взглянул, выражая намерение, чуть распахнул губы. Виктор еще раз удивился, обнаружив, что возбуждение Уэйда пахнет не дешевыми карамельками или пресной искусственностью полиэстера, как можно было ожидать. В нем было что-то легкое, освежающее, словно морской ветер или запах свежескошенной травы. И тот самый отзвук металлической жесткости. Любопытно. — Никаких поцелуев. — Виктор допил содержимое своего стакана. Отставил его в сторону и направился к кровати. Опустился на постель и откинулся на локти, смерив Уэйда своим взглядом тяжелой геометрии, расплющивающей людей в лепешку: — Ну, чего ждешь, Уилсон? — А, пойдем по второму кругу по фамилиям, — рассмеялся Уэйд. — Секси. Уэйд не расплющился. Он допил виски, он подошел к нему легким танцующим шагом. Его голова слишком уж ловко сидела на плечах, и вообще сукин сын его почему-то совершенно не боялся. — Раздевайся, — внезапно велел он. Этого еще не хватало. Виктор недоуменно приподнял бровь. — С чего вдруг? — Интересно на тебя посмотреть. — Надеешься обнаружить то, чего раньше не видел? — Ну да, — кивнул Уэйд. — Я тебя еще не видел во всей твоей брутальной красе. Я подглядывал в душе, но толком не успел рассмотреть. — Там обычное тело. — Ты слишком скромен, мой котеночек. — Это не имеет ни малейшего смысла. — Поэтому я и хочу. — Почему я не могу просто штаны стянуть? — Потому что это не будет красиво. А я хочу, чтобы было красиво. Портофино. — Что? — Виктор сморщил лоб. Уэйд прижал руку к груди, произнес задушевно: — «Я понимаю что вот уже год как между мной и тобой Нить натянута тонко. Я сяду в машину, поеду по серпантину К морю, красиво, встречаемся в Портофино». [3] Похоже, это все-таки была паршивая идея. Пришел от одного, кто сношает ему мозг, к другому, кто занимается тем же самым, хоть и на совершенно другой лад. В следующий раз просто снимет какую-нибудь шлюшку, чтобы никто от него ничего не требовал, и так будет лучше всего. — Да ладно тебе, брось. — Уэйд опустился на корточки и погладил его по колену. — Давай все сделаем нормально. Ты же никуда не торопишься? Нахальное лицо смягчилось со всех углов, и теперь снизу вверх на Виктора глазел уличный щеночек, умоляющий, чтобы его взяли на ручки, пригрели и унесли в лучшую жизнь. — Это выражение лица со мной не сработает, — сказал Виктор. — И не надейся. Уэйд потерся щекой об его колено и заглянул ему в глаза так проникновенно и умильно, что в горле пощекотало не прошеным смешком. — А так? — проворковал он и пальцами «прошагал» до его паха. — Жил-был злой, бессердечный котик, что не хотел раздеваться, только заткнуть Уэйду его славный ротик… Виктор прикрыл глаза. Смех подтекал у него внутри, и с этим фактом ничего нельзя было поделать. Легкое отвращение, которое он испытывал, почему-то тоже не помогало. Он неразборчиво выругался и стянул футболку. — О! — воскликнул Уэйд, шлепнулся на задницу и восторженно захлопал в ладоши. — Да, детка, давай, детка! Да ты лучше, чем Ким Бейсингер, детка! Виктор зарычал, но взялся за молнию на штанах. Уэйд запел. — «Детка, скинь-ка пальто, медленно. И обувь снимай, я тебе помогу, давай. Платье брось вот туда, да, да, да. Но не трогай шляпу! Да, не трогай шляпу! Слышь, не трогай шляпу!» [4] И раскачивался самому себе в такт, и размахивал руками, и подпрыгивал на полу, и если Виктор хотел найти кого-то, кто был бы выкроен диаметрально противоположно его брату, то он определенно сорвал ва-банк. — Блядь, — проскрежетал Виктор. — Я уже об этом жалею. Уэйд его проигнорировал. — Какие мускулы, — сказал он. — Какое все. Чувак, тебе надо в порнухе сниматься. Чувак, ты, бля, хорош. Вырасту и стану, как ты. Только моделью поновее. Хотя если все старые модели будут такими же, то я голосую за ретро. Виктор голый на спине, кровать поскрипывает под двойным весом. Он понимает, что не до конца понимает, как это случилось, но это случилось. Уэйд с голым торсом, с раскаленным металлом в запахе, склоняется к его паху, высовывает язык и поднимает голову. — Всегда было интересно, — говорит он, — есть ли у тебя когти на ногах? Я рад удовлетворить свое любопытство. Когти на руках (на ногах их нет) вытягиваются, обещая жестокую кару, но Уэйд прижимает лицо внизу его живота, и его чертов болтливый язык наконец занимается чем-то полезным. Он ни черта не умеет, как Виктор и предполагал, но старается изо всех сил, будто Виктор должен ему поставить пятерку, и добивается результата. Он так сладко постанывает, словно это ему отсасывают; весь измазан в слюне, смазке, собственном трудовом поту; глотает без каких-либо усилий, ему нравится происходящее, а Виктор, если уж честно, забыл, когда это с ним было в последний раз, когда его так хотели, когда желание не едва теплилось в том, другом, а горело ярко, ярко, ярко, словно пожар… — Ну, ну, ну, ну, ну?! — Уэйд назойливо пихал ему под нос блестящий карий взгляд. — Скажи, а? Скажи, а? Усилия нужно поощрять. Виктор повернулся на бок и лениво похлопал его по заду. — Молодец. Потянулся, зевнул и сел на кровати. Опустил ступни на пол и поднялся. Он был доволен. Ему нужно было расслабиться, и его тело провернуло неплохую работенку. — Эй-эй-эй! — переполошился Уэйд. — Куда собрался? Кончил сам, помоги другому. Виктор, уже наклонившийся, чтобы собрать свою одежду, нахмурился. — Мы так не договаривались. — Договаривались? — фыркнул Уэйд. — Мне что, контракт надо было с тобой подписывать? «Мистер Уилсон обязуется сделать мистеру Криду минет в количестве 1 штуки»? Люблю спонтанность, а не обговаривать все заранее. Если обговаривать все заранее, будет, как в «Пятьдесят оттенков серого». Ты смотрел «Пятьдесят оттенков серого»? Лучше не надо. Вместо секса там заключают контракты. А нам они зачем? У нас же не БДСМ. Хотя с твоими когтями… Брось, Викки, — он ухватил Виктора за запястье и потянул обратно в кровать. — Это не по-товарищески. Виктор обернулся и задумчиво оглядел его. — Что ты на меня смотришь, как недоверчивый Фрай? [5] — удивился Уэйд. Он уже стащил с себя штаны и разлегся, томно разметав конечности, как девица на картинке пин-ап. Его обнаженная загорелая кожа светилась под тонким слоем пота. В углублении между ключицами образовалось мерцающее озерцо. Это выглядело довольно заманчиво. — Хочешь почувствовать мои зубы рядом со своим членом? — спросил Виктор. — Ты только что понял? — Ты клыки мои видел? — Я не слепой. — А если укушу? — Я рискну. — Ничего не боишься? — Еще раз, котеночек: ты только что понял? Уэйд подмигнул ему с ухмылкой. Он нашел где-то среди смятых простыней конфету, развернул ее и хрустнул карамелью. — Сладкое за сладким, — сказал он. — Ну же, Викки. Ты не представляешь, сколько раз я дрочил, когда думал об этом. До кровавых, бля, мозолей. Порадуй девушку. Его бедра задвигались, и покрасневший возбужденный член закачался так неестественно, будто существовал отдельно от Уэйда и был наделен собственным разумом. Скорее всего, так оно и было. У этого члена явно было больше мозгов, чем у самого Уэйда. Карамельная улыбка сигналила ему, как семафор. Он, разумеется, в любую минуту был готов вбить ее кулаком Уэйду в глотку, оставив его разбираться со сломанными зубами, эрекцией и скулежом на тему злого котика, который получил свое удовольствие и бессовестно свалил. Но Уэйд хотел его — его рот, язык и клыки. Он хотел его и это было приятно, потому что Джимми его не хотел. Этот дурной задиристый мальчишка внезапно отдавал ему больше, чем его брат. Он вернулся обратно на кровать. — Ладно, — сказал он. — Так и быть. — Другое дело, солдат, — сказал Уэйд. — Вот это я понимаю, настрой. Вот это я понимаю, товарищеский дух. Вот это я понимаю — трэш и угар, которые про нас с тобой и надо писать. Безбашенный, крышесносный, отпадный секс. С чего он обычно начинается? Правильно, с того, что кто-то говорит: «Ладно, так и быть». Он продолжал непринужденно трепаться, но запах его возбуждения так сгустился, что резал ноздри. Это тоже возбужало. Его вожделение рябью прокатилось по воздуху, металл стал текучим; Виктор прикусил его кожу на шее, где пульс, где запах был сильнее всего. Крепко зубы он не сжимал — это был не Джимми, о чем себе всегда приходилось напоминать с другими. Мысль вызвала выплеск раздражения, и он укусил сильнее. Уэйд стиснул зубы, сдерживая стон. Схватил его за предплечья, притягивая ближе. — Котеночек, не тяни, я так с тобой свихнусь, — пробормотал он. — Шиза косит наши ряды… [6] Как будто этого уже не случилось. — Уэйд? — Да, Викки? — Попробуешь трахать мой рот, пожалеешь, — сказал он. — Слушаюсь, сэр, — Уэйд отсалютовал ему. — Так точно, сэр, будет исполнено, сэр… — Есть шанс, что ты заткнешься? — вздохнул Виктор. — Ни малейшего, котеночек, — промурлыкал Уэйд и погладил его плечо. — Спеть тебе в процессе? Что-нибудь подбадривающее. И заголосил, не дожидаясь разрешения: — «Глядя на твои сладкие губы и золотые кудри, Мужчины раскрывали рты». [7] — Чокнутый сукин сын, — рыкнул Виктор. — Слушай, если ты сейчас немедленно не замолкнешь… — «Ты такой нежный мальчик В истерическом царстве Эмоциональных оползней В физических отношениях!» Уэйд не думал о том, что ему могут оторвать его «семейные ценности». О том, что ему могут вспороть так открыто и уязвимо подставленный живот. Уэйд — не думал. Безбашенный парень. В этот момент он впервые проникся к Уэйду какой-то симпатией и осознал, что существует всего два способа заставить его замолчать. Один — перерезать ему горло. Просто, надежно, навсегда. Оставить на нем свой фирменный росчерк, с которым его и похоронят, потому что разорвет он так, что ни один патологоанатом потом не залатает. Второй… Второй был, пожалуй, забавнее. Уэйд был еще не знаком со всеми его особенностями. Виктор грубо отодвинул пальцами крайнюю плоть, высунул свой жесткий язык и лизнул головку его члена. Под его телом прокатилась волна. — Еба-а-ать, — зашипел Уэйд. — Ебать, меня сейчас вставило… Это как?.. Это что? Открытый космос? Виктор лизнул его во второй раз. Ноги Уэйда судорожно дернулись, и он попытался вырваться из захвата. Боль исторглась из его пор. Виктор самодовольно усмехнулся. Выпендривайся, сколько влезет, но эти ощущения могут нравиться только его брату. И кое-каким извращенцам на улицах в далеком XIX веке, они его тогда рекомендовали друг другу, этого маленького фрика с необычным языком… Уэйд приподнял бедра и ткнулся членом ему в рот. — Давай еще, — пробормотал, у него путался язык, пьяно мутнели глаза. — Хочу еще, Викки, полижи, это, блядь, потрясно… Виктор слышал, как колотится его сердце: глухой стук в клетке ребер, на которых натянулась кожа. Головка хуя темная, покрасневшая и блестящая. Он захотел вонзить в нее зубы; это о чем-то да говорило. Он продолжил, намеренно задев ствол клыками, и от Уэйда повалил почти такой же жар, какой Виктор ощущал от своего своего брата, когда отсасывал ему. Только это был не молчаливый сдержанный Джеймс, а парень с прохудившейся крышей, со сломанной вертушкой, с кукушкой, сбившейся на его часах со счета. Он извивался, изгибался и танцевал на постели, стонал, лепетал, умолял и жалобно поскуливал, исполняя самую шумную симфонию секса, которую Виктору доводилось слышать. — О да, детка, давай, соси его, детка! Да, еще язычком, да, блядь… О, блядь, блядь, бля, бля! Может, я мазохист, мамочка? Может, ты меня шлепала? Может, Домино меня шлепала? Может, я снимаюсь в «Пятьдесят оттенков серого»? Да, детка, лизни еще… Какой у него рот, я в нем пропишусь… А если откусит? Тогда мы истечем кровью и сдохнем, но какая смерть, братья мои! Какая прекрасная, сука, смерть! О, да, да, да, детка, давай, детка, мы смотрим на тебя! Уэйд вцепился пальцами в простыни и даже надорвал ткань ногтями. Кончил он так, словно никогда этого в жизни не делал, и в нем скопилось на пару десятилетий. Сперма угодила Виктору в грудь и расплылась в виде улыбающейся рожицы. Виктор потряс головой и увидел, что это обычное пятно, без рожиц, что-то ему померещилось. Он стер сперму краем простыни. Подхватил бутылку и сделал несколько глотков, чтобы смыть привкус постороннего тела; он не был отталкивающим, просто — чужим. Все — чужое и все чужие, кроме Джимми… И это, как он сейчас понял, очень серьезная проблема. Уэйд выдохнул — громко и удовлетворенно. Осоловелая улыбка рдела на искусанных губах, жар постепенно рассеивался, металл остывал, принимая новые диковинные формы. Виктор присел на кровать, чтобы зашнуровать ботинки, и почувствовал крепкую, еще горячую руку, поскребшую его по спине. — Это было охуительно, — проговорил Уэйд сытым голосом. — Повторим как-нибудь? Виктор помедлил. Закончив с ботинками, поднялся. — Вряд ли, — сказал он. Уэйд знал, поэтому можно было говорить откровенно. — Я люблю своего брата, а он расстраивается, когда я это делаю с другими людьми. На обкусанных губах расплылась насмешка. — Викки, это самое романтичное и самое нездоровое, что я слышал в жизни. Виктор улыбнулся ему — медленно и приветливо. Через миг его рука сдавливала Уэйду шею, вытянувшиеся когти уперлись в его яремную вену. — Если Джимми узнает, пожалеешь, что на свет родился, — промурлыкал он. — Понял меня, детка? Загорелая кожа и карие глаза запекались в красном цвете. Возможно, если бы Уэйд не пах сейчас им самим, Виктор убил бы его, такая ярость вдруг его одолела. — Понял тебя, детка, — просипел Уэйд. — Ты ебнутый, Викки, мне это нравится. Я тебе нравлюсь? Виктор скривил губы. — Нет, — прорычал он. Ярость распускала лепестки в его груди, но он разжал руку и втянул назад когти. — Трепло ты, Уилсон. Пиздишь и пиздишь, как трубу прорвало. Направился к выходу. Вслед ему полетели слова, заставившие его остановиться. — А это случайно не приятное разнообразие после звуков тишины? Она тебя еще не достала? Виктор обернулся. Ухмыляющийся Уэйд, разметавшийся на кровати, помахал ему рукой: — «К морю, красиво, увидимся в Портофино». Виктор хлопнул дверью, второй раз за день. Неприятно было осознавать, что ему на прощание будто по морде дали, а он не сумел ответить.