Ultraviolence

Автор ударился в безбожную сентиментальность и не жалеет. Алсо, gatsberserk утверждает, что мы присутствуем при убийстве единорога.

Еще несколько секунд отваги — и они будут там, где плоть расточается, где обручаются души, где больше не бродит тень инцеста. Жан Кокто «Ужасные дети»

Джеймс укладывает его голову на свое плечо, крепко его к себе прижимает, словно приглашая задремать в колыбели его тела, насытившись его близостью и теплотой. Это так, мать его, хорошо… Губы Виктора борются с ухмылкой. Джимми, неужели ты думаешь, что я настолько тупой, каким выгляжу? Неужели ты думаешь, что я способен размякнуть? Нет, детка, нет. Даже ради тебя. Даже после охоты и ебли. Даже с твоим сладким-сладким ртом на моем члене и твоим нежным языком в моей заднице. Со всеми этими удовольствиями, которые ты мне так щедро выдал после полугода на голодном пайке. Манипулятор чертов. Еще меня в этом упрекал… Он потягивается, бодая лбом плечо брата. — Джимми, какой, нахуй, Страйкер сейчас, когда мне так хорошо? Джеймс сердито выдыхает. В его запахе проступает нетерпение, какое Виктор испытывал совсем недавно, так желая его в себе. Я надеюсь, ты меня хотя бы трахнул не ради этого… — Дай мне пять минут, — просит Виктор. — За пять минут ничего не изменится? — За пять минут ты можешь что-то придумать, — ворчит Джеймс. На самом деле ему не хочется ни о чем думать. Но брат, конечно же, не оставит его в покое. Придется подумать… — Могу я просто побыть с тобой эти пять минут? — говорит Виктор. — Ты так сладко меня трахнул, теперь я ничего не соображаю. Джеймс хмыкает. Ага, конечно, не соображает. Джимми хорошо его знает, хотя и не так хорошо, как он думает. Нет, сейчас к черту все: Страйкера, хитрые планы и прочее. Он смыкает веки и сам не замечает, как начинает мурчать, когда Джеймс проскребывает ногтями по его скальпу. Сукин сын, снова думает он. Что ты со мной делаешь. Просто закармливаешь меня наслаждением, а я не могу устоять. Убил бы тебя, если бы мог без тебя жить. Но я не могу без тебя жить. Может, действительно послать все к черту, уехать… Позже, когда на коже заветрился пот, они оделись и вернулись к потухшему костру, снова развели его и улеглись у огня. — Нам осталось два месяца до конца контракта, — сказал Виктор. — Мы должны доработать. Джеймс посеял долгую тишину. Поднявшись, поворошил веткой угли в огне. — Каждый понедельник Страйкер дает нам имена, — наконец произнес он. — И в конце недели мы их вычеркиваем. Полгода назад он обещал, что будут другие миссии. Где они? Ты понимаешь, что у него никогда не кончатся имена? Это будет продолжаться вечно! — Мы должны доработать, — упрямо повторил Виктор. — Это не армейская полиция, которая дезертиров разыскивает. Мы не уйдем, как после Вими Ридж, когда ты психанул из-за фосгена и прочего. От него и так придется прятаться всю оставшуюся жизнь. Он в любой момент пустит Норда по нашему следу, и мы так побежим, как раньше не бегали. Джеймс отбросил ветку в сторону. Вздохнул. — Ладно. До конца срока. — И ты должен делать все, что он скажет, — сказал Виктор. — А если он завтра расстрел гражданских потребует, я тоже должен подчиниться? — Да, если ты хочешь, чтобы он нас отпустил. — Я, блядь, не могу так больше. Это хуже Вьетнама. Там хоть война была. Против кого мы сейчас воюем? Я не уверен, что половину операций даже правительство одобряет. Виктор ничего не ответил, но он был с братом согласен. Подобно хозяину балагана с уродцами много-много лет назад, полковник организовал свой цирк с мутантами и делает в нем, что пожелает. Иногда кажется, что он готовится к настоящей войне, перед которой они лишь разминаются. Только непонятно, против кого она будет. Джеймс улегся на землю, запрокинув голову к звездам, расцветшим у него на лице. — Давай останемся тут еще на день, — сказал он. — Не могу. — Виктор поскреб когтями его запястье почти извиняющимся жестом. — Мне утром улетать. — Куда? — В Сомали. — Что там? — Гражданская война. Террористы. Крокодилы. Ты помнишь. Джеймс вздрогнул. — Помню, — процедил он. — Такое не забудешь. Виктор поколебался. — Я должен был с Уэйдом ехать. Хочешь со мной? Я попрошу Страйкера. — Как тебе, наверное, будет его не хватать, — недобро усмехнулся Джеймс. — Сработался с ним уже, да? Проблема в форме Уэйда по-прежнему обозначалась в воздухе. — Он в тебя влюбился, верно? — зло проговорил Джеймс. — И ты тоже. Иначе бы ты его грохнул. Он кого угодно заебет своей трепотней! А тебя, выходит, не заебал. — Слушай, я же тебя не спрашиваю, кого ты трахал в это время. — Никого! — Джеймс вынырнул из-под звездного света, полыхая от гнева. — Ты что, идиот? Думаешь, мне до этого было? — Откуда я знаю, до чего тебе было? — разозлился Виктор. — Ты мне не рассказывал. Заперся в себе и молчал! Ощерившись, с выпущенными когтями они застыли на ребре схватки, но Джеймс первым отступил назад. — Ладно, — сказал он плоским голосом. — Если хочешь, поеду с тобой в Сомали. — Какой энтузиазм, — хмыкнул Виктор. — Меня тошнит при мысли о Могадишо! Поезжай с Уэйдом. — Я не хочу с Уэйдом. — Что, следующий счастливчик на очереди? Дай мне подумать. Твой типаж: смазливый и без капли человечности. Значит, Норд. Я тогда застрелюсь. И буду стреляться, пока не сдохну. Виктор рассмеялся: — Ты этот счастливчик. — И почему мне так повезло? — фыркнул Джеймс. — Неужели я все еще способен тебя как-то удовлетворить? — Джимми, только ты бы меня и удовлетворял, если бы хотел чаще. — Я бы хотел чаще, если бы все было немного ближе к норме. Чуть меньше пыток и убийств. — Это наша работа. — Блядь, это всегда наша работа! И это единственная работа, которая тебе нравится. — Детка, ты снова трахаешь мой мозг. — Ты трахал Уэйда. — И что мне теперь с этим делать? Хочешь, чтобы я его убил? — Я подумаю об этом, — сказал Джеймс почти серьезно. — Меня бесит, что ты так долго был с ним. — Только потому, что ты со мной не был. Джеймс посмотрел на него со своим обычным хмурым видом. Потом морщинка между бровями разгладилась. — Может, ты и прав, — сказал он. Виктор решил ему прямо об этом сказать: — Ты понимаешь, что со Вьетнама я думаю о том, что ты можешь меня бросить? Джеймс легко дотронулся до его плеча. — Не лечи это еблей с другими. В следующий раз я не прощу. Понял? Виктор кивнул. Кое-как зашили разрез. Лежать одному на стылой земле было не очень уютно, хотя он знавал постели и хуже. Но от его брата снова запахло беспокойством, и он все не ложился, сидел у огня, согнув спину. — Уэйд, наверное, язык знает, — проговорил он бесцветно. — Это трепло способно довести тебя до белого каления на куче языков. — Там четырех слов хватает, — сонно пробормотал Виктор. — Ты их выучил в прошлый раз. Джеймс подхватил ветку, которой ворошил угли, и сломал ее пополам. — Выучил, — прорычал он. — Навсегда, блядь! Пламя очерчивало его сгорбленный силуэт. Лицо казалось сложенным из тяжести. Приподнявшись, Виктор опустил руку ему на грудь и притянул к себе. — Не мог я в него влюбиться, — сказал он. — Потому что это уже произошло. Давным-давно. Когда динозавры ходили по земле. И с тех пор ничего не изменилось. — Ты никогда этого не говорил, — глухо сказал Джеймс. — Что ты влюбился. — Я думал, ты знаешь. — Может, и знал. — А ты нет? Джеймс странно, почти нервно пожал плечами. — Для меня… Для меня все сразу. Ты мой брат и… — он выдохнул: — Ну знаешь… Виктор уткнул подбородок в его макушку, глубоко вдохнул запах его волос, всего его существа. — Когда я тебя увидел… Не знаю, ты помнишь или нет… Тебе было шестнадцать, мы в армию записались, шел дождь… Его дыхание захлестнуло, как те дождевые капли. Джеймс внезапно усмехнулся: — Я все помню. Конечно, помню. Как я могу это забыть? Ты думал, я забыл? Виктор невнятно пробормотал. Как он мог сомневаться в брате. — Ну да, — Джеймс опять ухмыльнулся. — Черт, конечно, я тоже. — Что? — удивился Виктор. — Влюбился я в тебя! То есть так было всегда, но в тот день я это понял. У меня голова кружилась. И коленки подкашивались. Когда я кончил… Это был первый раз в моей жизни, я имею в виду, не своей рукой… И ты меня целовал. А как ты тогда пахнул… Не думаю, что я нюхал лучше. Мне показалось, что я умер и в рай попал. А ты какой-то гребаный ангел. Потому что на земле никогда не бывает так хорошо. Чтобы все на свете казалось хорошим. Но я тебе не сказал. Чтобы ты не говорил, что я слабак и все такое… У Виктора стиснуло сердце. Он так отчетливо вернулся в тот день, будто заново его проживал. — Я тогда подумал, что лучше в моей жизни ничего не будет, — сказал он. — И это для меня навсегда. Наверное, я никогда не чувствовал себя настолько человеком, как тогда. Я не хотел тебя трахать… То есть хотел, но не в этом дело. Даже если бы мы не легли в постель, все было бы так же. Мне просто нужно, чтобы ты всегда был рядом. Ты понимаешь? Джеймс тихо вздохнул. — Почему ты не можешь всегда быть таким, как сейчас? — Потому что я все еще не человек, Джимми. И ты тоже. Ночь давно перешагнула за середину, близился рассвет, и красно-желтые бреши костра постепенно тускнели на фоне светлеющей завесы воздуха. — Поспи, — сказал Виктор. Притянул Джеймса за собою на землю, обхватил рукой. Тот повозился, но никак не желал утихнуть. — Слушай, я наверное, не смогу, — сказал он. — Могадишо… Как вспомню… Хотя я плохо помню… — Ладно, — Виктор пропустил пальцы сквозь его волосы. — Я договорюсь, чтобы тебя недельку никуда не посылали. — С Уэйдом поедешь? — осведомился он слишком равнодушным голосом. Виктор улыбнулся: — Нет, поеду один. — А дальше? Ростки сна пробивались в глазах и Виктор едва ворочал языком: — В каком смысле? — После Сомали. — Вьетнам. — О, счастье. — Джеймс огорченно цокнул языком и опять поднялся. — Господи, а там-то что? Война вроде кончается. — Парень-мутант, с которым нужно пообщаться. Он там сейчас служит. — Под «общением» подразумевается?.. — То, что нам скажут. — Кто едет? — Пока не знаю. Дальше Нигерия. Туда всем придется ехать. — А там с кем общаемся? Виктор неохотно открыл глаза. — Страйкер обнаружил какой-то ценный металл, — сказал он, зевая. — Зачем ему металл? — Откуда я знаю? Может, унитаз у себя дома хочет из него отлить? Титановый унитаз, представляешь? Джеймс фыркнул. — Едем как охрана, — сказал Виктор. — Там неспокойно. — Только охрана? — нахмурился Джеймс. — По срокам для нас Нигерия станет последней. Может, обойдется без выпускания кишок? Виктор потерся лицом об его щеку и крепко обнял. — Нам вставать скоро, подремли хоть немного. Ты усталый. — Не хочу. — Джеймс вырвался и поднялся. Ушел взглядом в истончающуюся ночь, вдруг сказал:  — По снегу скучаю. Сто лет не видел. Все эти пески ебучие, пустыни, жара… Поспать определенно не удавалось. Виктор подпер голову кулаком, ласково усмехнулся и провел когтями по спине брата. — «Je suis la nouvelle Norvège D'où les blonds ciels s'en sont allés», — негромко произнес он. Джеймс обернулся. В глазах вспыхнуло морозное воспоминание. — Моя книга. — Ага. — Ты ее сжег, — упрекнул Джеймс. — Я тебе ее подарил. Я ее украл для тебя. — Сначала подарил, потом уничтожил. — Он вздохнул. — В этом весь ты. Виктор схватил его и опрокинул навзничь. Подмял его под себя и навалился всем своим весом, вдавливая брата в сырые космы травы, окропленной первой утренней росой. — Нет, это — весь я, — промурлыкал он. — Тяжеловато, да? Кости трещат? — Я крепкий. — Я тебя люблю. — Тебе следует найти другие слова. — Никто тебя не убьет, кроме меня. — Идиот, — ухмыльнулся Джеймс. Виктор поцеловал его. Во рту Джеймса был его собственный вкус; он едва удержался, чтобы не прокусить ему губы или язык и не наполнить свой рот этим сладостным вкусом, которого он всегда жаждал: его слюна, жар дыхания, токи крови в мягких тканях челюсти; его вкус и отчасти запах всегда напоминал ему о полуденном солнце, о рубиновых смолах в сосновом лесу, о сухой теплоте коры, забрызганной ветром и светом. Он умостил лоб в выемку его ключицы, где запах был плотнее, лежал и вдыхал. Грудь его брата под ним вздымалась дыханием. Он ощущал рельеф его тела и оно казалось ему продолжением собственного. Он пошевелился только чтобы почувствовать, как слегка сместятся ветви его ребер и полость живота станет тверже. Иногда он хотел вскрыть его грудную клетку и посмотреть на его сердце, коснуться его. Может быть, однажды Джимми согласится для него это вытерпеть. И будем надеяться, что в ответ на его пожелание не раздастся: «Ебаный психопат!». — Ляжешь со мной, когда я вернусь? — спросил он. — Необязательно трахаться. Можем просто спать. Он не смотрел, но ощутил дугу его неровной улыбки. — Ты уже думаешь о завтрашних ночах. Свежий росистый воздух отмело дыханием в сторону, и Виктор уловил не совсем беспокойство, скорее задумчивость. — Ты всегда считал, что это нормально, — медленно проговорил Джеймс. — А они это запрещают, называют кровосмешением… — Но ты же знаешь, почему они это запрещают? Из опасения, что родятся уроды. Не наш случай, согласись. Он надеялся на улыбку, но его брат хранил серьезность. Виктор начал целовать его в подбородок — тот словно бы не заметил. Он приблизил губы к его шее, почти прикоснулся, почти провел языком в дразнящей ласке. Вызвал рассеянную улыбку и легкий запах возбуждения. Но потом Джеймс опять упал в омут раздумья. Виктор вздохнул. — А, их законы. Ты не хочешь попасть в тюрьму. Джеймс вздернул голову. — Может быть, мы не выше их закона. — Господи, Джимми, мы всю жизнь вместе. Мы так решили. У нас свой закон. Джеймс нахмурился, отвернув шею к траве, повозил щекой; волосы разлохматились на правой стороне скальпа. — Сначала мы кое-что другое решили. Мы решили, что я хорошо поступил. Виктор ощутил знакомый запах его вины. — Ты хорошо поступил, — твердо сказал Виктор. — Рано или поздно он бы убил меня. Он бы убил тебя. Но Джеймс не пожелал его слушать. — Первое, что я сделал, когда переродился, — убил человека. Первый человек, которого я убил, — наш отец. Что это со мной сделало? У меня до сих пор нет ответа. Но я догадываюсь, почему мне всю жизнь приходится себя контролировать. — Потому что ты боишься себя отпустить. Отец тут ни при чем. — Я в этом не уверен. Я как будто сразу стал монстром. — Монстром? — Виктор почти рассмеялся. — Детка, ты до сих пор не знаешь, что такое дьявол. Он убрал руку с его груди и приподнялся на локте. — Если бы не Джон Хоулетт, твоя жизнь была бы ебаным адом, как моя. Ты помнишь, как однажды, когда ты только начал болеть, ты забрел к нам домой? То ли меня искал, то ли был в лихорадке и перепутал. Ты наткнулся на него, он был пьяный. Не знаю, что ты ему сказал, что он разозлился. Скорее всего, ничего. Уебок просто был озлобленным. Понять не могу, чем он твою мать когда-то очаровал. Я услышал шум и прибежал. Когда я вас увидел, он на тебя замахнулся. Я заставил его отвлечься и избить меня вместо тебя, пока ты рыдал в углу. Это был первый вкус. Джеймс, внимательно его слушавший, покачал головой: — Я не помню. Виктор стиснул его плечо. — Никогда не жалей, что ты это сделал. — Он был нашим отцом, — сказал Джеймс упрямо. — Может, он просто злился, что не мог получить мою мать. Может, он тогда даже не знал, что я его сын. — Но он точно знал обо мне, что я его сын, — кривая ухмылка всплыла на губах. — Когда он держал меня в подвале, и я был голодный, он заставлял меня говорить: «Чудовище хочет есть». Чудовище должно было просить у Бога прощения за то, что оно чудовище. Двадцать ударов ремнем за каждый коготь. Пятьдесят — за каждый клык. Чудовище нужно было «исправить». Года два-три он меня «исправлял». Точно не знаю, время в подвале отследить как-то сложно. Что ты на это скажешь? — Господи, — Джеймс содрогнулся и резко поднялся. — Ты никогда не рассказывал. — Ага, избавлял тебя от некоторых милых подробностей, — он улыбнулся, не разжимая зубов. — Вот тебе еще история, младший брат. Наконец ему надоело выдирать мне когти. Он сказал: если они опять отрастут, он начнет отрубать мне руки. Я не стал дожидаться. Сам отгрыз себе руку, сбросил цепь, выломал дверь и сбежал. Когда я тебя своим мясом кормил в лесу, это была не первая моя отгрызенная рука. Должен сказать тебе, Джимми, что трудней всего с костью. Джеймс смотрел на него огромными расширенными глазами, с тем же детским лицом, что и много лет назад. — После того случая он на меня махнул рукой, — Виктор расхохотался почти искренне. — Как на нечто неисправимое. Даже позволял мне показываться на людях и ходить к вам в дом. Из всех развлечений со мной оставил воспитательное избиение. Он вскинул кулак, изображая удар: — Чудовище! Кулаком в нос. Снова расшиб воздух: — Чудовище! По скуле. Третий удар в пустоту: — Чудовище! Выбитый зуб. На чудовище все заживало сразу, никаких следов, и вопросов никто не задает. Все что он со мной делал, осталось внутри. Милый добрый старина Том Логан, наш с тобой папочка. Он дружески ткнул брата пальцем в плечо, проколов его рубашку. — Все еще жалеешь, что убил его? Лицо Джеймса миновало стадию ужаса, стадию тьмы. Сделалось горьким. Он скатился обратно в траву. Потерев лоб, прошептал: — Что за кровь в нас течет… Чего еще от нас ждать? «Ошибка Бога, грязные животные, чего от них еще ждать…» Значит, Джеймс не Страйкера имел в виду, когда это говорил. Виктор должен был злиться на слова брата, но отчего-то не злился. Ему тревожно и немного… печально? Да, печально. Наверное, он чувствовал себя так, как обычно чувствуют люди. Он раздвинул на земляной прохладе пальцы той самой руки, которую дважды себе отгрызал. Ладонь пощекотало росой. — А о нас? — глухо сказал он. — О нас ты жалеешь, младший брат? Он мог бы почувствовать правду в его запахе, но отказался его распознавать. Он предпочтет притворство уродливой правде, которую он может услышать. — Нет, — ответил Джеймс, глядя ему прямо в лицо. — Я не жалею. Виктор придвинул свою руку к его, пробороздив когтями траву. Он опустил взгляд. — Джимми, ты меня еще любишь? Воздух перед ним опал, как разрушенная стена. Он знал, что Джимми слышит его учащенный пульс. Чувствует его страх. Понимает свою власть над ним. Что он знает, знает… Рука его брата раздвинула травинки и легла на его ладонь. Только после этого Виктор решился поднять голову. В пробудившемся солнце глаза Джеймса казались влажным золотом, из них ушла мгла. Виктор провел костяшками пальцев по его щеке. — Ты, я думаю, прекрасен, — пробормотал он, вновь укладывая лоб во впадину его горла. Джеймс щелкнул мягким смешком: — Я все еще не девчонка. — Ты меня сегодня захотел, когда я пил. Когда ты увидел, что я такое. Джеймс стиснул руки на его предплечьях. От инстинктивности этого движения всколыхнулся жар. — Кто, — сказал он. Виктор покачал головой: — Я животное, которому снится, что оно человек. Когда он это сказал, собственный голос прозвучал далеко, из какого-то, может быть, вечного утра в лесу. Джеймс вопросительно приподнял бровь. — А я? — Наверное, наоборот. Они легли. В дремотном возбуждении бесцельно водить руками было так приятно, словно в первый раз, когда они соединили губы, провалились в постель и стали учить друг друга друг о друге. — Не дай мне проснуться, младший брат, — прошептал он. Перевернувшись, Джеймс очутился на нем сверху, отдал свой вкус в поцелуе и забрал себе его, а когда он приподнялся, над его волосами плыл рассвет. — Все изменится, — сказал он. — Когда мы вернемся с этой ебаной войны. Виктор тревожно нахмурился. Он стал всерьез опасаться за его память. — Детка, война кончилась. Мы больше не во Вьетнаме. Ты забыл? — Нет. — Джеймс покачал головой. — Мне снится напалм. Взрывы. Те, кого я убиваю. Я кричу по ночам, теперь почти каждую ночь. Просыпаюсь — а у меня выскочили когти. — Нет, — повторил он, — она не кончилась. Я должен уйти с нее. Ты никогда от нее не уйдешь, подумал Виктор. Она в тебе. Как бы я хотел, чтобы ты ее принял… Лес просыпался, его звуки обступали их со всех сторон. Джеймса вдруг скосила усталость, он зарылся ногтями в росу, телом — в своего брата, потерявшись под его теплой тяжестью, и где-то полчаса просветления неба, помутнения звезд на розовом горизонте они вернулись на пролистанные страницы, во вчерашние дни. Снова, в последний раз, стали теми, кем были невообразимо давно, — парой зверо-детей, одинаковых и одних в постороннем мире.