Ultraviolence

Мир стал иным, потому что в него пришел ты, созданный из слоновой кости и золота. Изгиб твоих губ перепишет заново историю мира. Фильм «Бархатная золотая жила»

Они настигли оленя почти одновременно. Джеймс бросился, но зверь так ловко вильнул в сторону за дерево, что убежал бы, если бы Виктор на него не прыгнул. Сдавив оленью шею, он перегрыз трепещущее горло и хлебнул крови, в которой не успел всколыхнуться ужас. Хорошо. Страх делает мясо зверей невкусным, хотя это всегда отличная приправа к игре. Джеймс появился с кислым видом, когда Виктор уже успел выплюнуть застрявшие между зубов клочки оленьей шкуры. — Ну, ты опять — первый, — кисло сказал он. Виктор приподнял бровь. — Не расслышал. — Первый ты, первый, успокойся! — Что поделать, если я лучше. — Когда ты лопнешь от самодовольства, я твои останки хоронить не буду. Виктор похлопал его по плечу. — Зато ты можешь его донести, разделать и зажарить. Все справедливо. Джеймс показал ему средний палец, выругался, но так и поступил. Виктор отчего-то считал, что он не сможет аккуратно ошкурить зверя, выпотрошить его тушу и спустить кровь, может, потому, что им давно не приходилось этого делать. Но Джеймс со всем отлично справился, расчленил оленя, разрезал мясо своим ножом на ровные куски и запек на углях, дав прокоптиться глубокой горечью дыма. Свежее, недавно жившее мясо всегда привносило новые силы и особое ощущение сытости, когда желудок не переполнялся едой, как неподъемными кирпичами, а приятно тяжелел. Загустевшая кровь медленно текла по венам. От шипящих углей поднимался голубоватый дымок, устремлявшийся в темные недра ночного неба. Хотелось пить, но иной воды не было, кроме озерной. Джеймс попробовал несколько глотков и скривился в сдержанном отвращении: — Как ржавчина. Виктор расслышал шум ручья, бьющегося о камни, и они отправились к чистой ледяной воде. Шли долго, не разговаривали, но молчание больше не было тяжелым. Их встретила холодная свежесть; струи выталкивало из земли. Джеймс зачерпывал воду в горсти и пил из створок своих ладоней. Виктор отринул контуры человеческого поведения (его и так было слишком много). Опустившись на четвереньки, он вылакал сбившуюся на свинцовом круто бьющем потоке воздушную пену. Этого оказалось недостаточно, чтобы утолить жажду, он окунул губы в холод и высунул язык. Он не пил так очень давно. Ему казалось, что все его тело, прежде затянутое в слишком тесный костюм, наконец обнажилось. Он ощущает свободу движений, его мускулы расправляются, он дышит полной грудью; эфемерное существование сменяется настоящим. Он лакал воду языком, вокруг него дрожал лес и высилась ночь, он слышал их голоса, он им принадлежал. В его вечности не было слов. Почувствовав на себе внимательный пристальный взгляд брата, он поднял к нему опаленное ледяными каплями лицо. Джеймс, ничего не ответив, подошел и опустился рядом. Когда его колени утопли в земле, Виктор ощутил соединяющее их через почву тепло. Джеймс прижался влажными губами к его щеке, к одному краешку рта и к другому. Словно начертил на нем какой-то ритуальный знак своим дыханием. Виктор замер, не зная, как поступить. Он вновь не понимал по запаху брата, что тот чувствует. Все перетряслось в голове, даже инстинкты хромали. Наверное, ему следовало бы разозлиться, но он был лишь растерян. Человек в нем сказал: так бы ты чувствовал себя, если бы заблудился в лесу, если бы один в нем остался. Я бы не заплутал, возразил он. И «один» ничего не значит, если ты достаточно сильный. Я люблю охотиться в стае, но я могу и один. Человек рассмеялся, а потом почти печально вздохнул. Он был в нем — человек. Хоть и не так уж много. Его брат опустил руку, удерживающую его за подбородок. Виктор увидел глаза, блестевшие, как смола, и вспомнил, что любит их. — Я хочу тебя, — сказал Джеймс. Они схватились, как в драке, и перекатились по мокрым осыпающимся камням, вырывая друг у друга кусочки дыхания. Сосновый купол сомкнулся над их головами, какая-то злая ветка хлопнула Виктора по руке, и он зарычал, чувствуя, как его легкие наполняются запахом хвои, тихой ночной прохладой и его брата. Тело Джеймса прижало его к земле между ее расходящимися швами. Его тяжесть была единственным домом, который он знал. Джеймс провел носом по ключице, вбирая ноздрями запах. Виктор понюхал его холодные волосы, уткнулся в них губами и лизнул. Кончики его когтей царапали рыхлую, усыпанную иглами почву, проскребли корявый корень сосны, изогнутый по коричневой землистой мякоти. Желание росло. Он издал скулящее рычание, и Джеймс укусил его в шею, где пульсировала жилка, лизнул укус и замер, колеблясь между двумя решениями. Виктор лежал в ожидании, не шевелясь, и не сдержал удовлетворенного урчания, когда понял по запаху, что Джеймс хочет его под собой. За последние полгода у него оставались только воспоминания о том, когда это произошло в последний раз. Он стоит у стены, опираясь на нее ладонями, штаны спущены до колен, рычание брата вздымает волосы на его загривке. Горячий, вонючий, густой затхлый воздух. Под подошвами лужа, которая в темноте маленькой камеры кажется черной. Справа осколки света, падающие через решетку. Удар ботинком, заставляющий его шире раздвинуть ноги. Два плевка, потом жесткая рука впивается в его бок. Прижимая ладонь к его затылку, Джеймс швыряет его к стене. Виктор ударяется лбом и трясет головой, стряхивая ушиб. Головка члена прижимается, Джеймс слишком быстро проталкивается внутрь, Виктор не успевает привыкнуть. Он стонет от растяжения, его тело напрягается. Второй удар лицом в стену, и он слегка наклоняется вперед. Хуй толкается дальше, но теперь Джеймс вытаскивает его слишком быстро, и Виктор недовольно рычит. Правая рука Джеймса накрывает его ладонь, вдавливая пальцы в стену с такой силой, что будь он человеком, Джеймс бы раздробил его кости. Виктор поднимает взгляд и видит, как между пальцев его брата вырастают когти. Снова давление, бедра Джеймса прижимаются к нему. Виктор скребет когтями по стене, лохмотья грязной сырой штукатурки осыпаются на его член. Внутри него — колодец, заполненный между животом и поясницей бурлящей лавой, он с трудом сдерживает ярость. Его брат все еще не трахает его, и Виктор пытается двигаться сам. Джеймс не позволяет, сбивая его руку со стены. Еще один толчок внутри, еще один удар лбом о стену до звездочек перед глазами, испещривших вонючую темноту. Джеймс сгибает колени, начиная трахать его по-настоящему. Пот капает со лба и царапает висок. Виктор тяжело дышит, у него кружится голова. Пошатываясь, он упирается лбом в стену; он бы упал, если бы Джеймс не держал его. Он пытается просунуть руку между собой и стеной, чтобы дрочить. Джеймс опять не позволяет. Схватив его руку, выворачивает над его головой. Продирает его рукой по стене, выбивая сустав, отзывающийся тупой болью. Теперь он обездвижен. Джеймс удерживает обе его руки, яйца шлепают об его задницу. Зубы его брата скрежещут. Укус. Виктор кричит от резкой боли, а затем смеется. Джеймс вытаскивает член и разворачивает его за плечо от стены, тут же толкая его лицом вниз. Виктор падает, неловко раскинув руки, ладонь впечатывается в темно-красную лужу. Жирный минеральный запах крови режет ноздри. Ботинки Джеймса у его головы. Под толстой подошвой хрустят выдранные человеческие ногти… Он дрочил на эти воспоминания, как перевозбужденный подросток, и месяцы акробатического секса с Уэйдом, при всем его энтузиазме, этого не изменили. Происходящее сейчас — негатив фотопленки. Джеймс раздевает его, не торопясь, не выдергивая пуговиц и молний, как будто разворачивает подарок. Когда его теплые пальцы касаются его кожи, Виктор закрывает глаза. Он не позволяет своему нетерпению прорваться, поднимая руки и бедра, чтобы освободиться от одежды. Он понимает, чего хочет Джеймс: не обычного кровавого помрачения, не быстрого грубого удовлетворения, когда вы точно руки друг другу пожали, только немного интимнее. Он хочет глубокого насыщения плоти, погружения в голодную тьму их переплетенных тел. Он хочет той редкой связи между ними, когда они были людьми, а не животными, и между ними сквозила хрупкая нежность. Это означало долгие дразнящие ласки и звуки, больше похожие на человеческие стоны, чем на рычание. Это означает, что его нервы раскалятся, кожа будет гореть, мускулы завяжутся в узлы, как во время его старой болезни. Он ослепнет от похоти, а Джеймс будет все еще невесомо чертить руками по его торсу, бокам и шее, посасывая его жадный язык. Ждать больно. Его младший брат с его человечностью иногда изводит его даже на простынях. Образно говоря, потому что это может быть любая вонючая дыра в мире, яма за решеткой или комната с не струганными досками вместо стен и грязью вместо пола; однажды это была куча асбеста; интерьер на их желание никакого воздействия не оказывал. Только лес, лес, лес отличался от всего остального. Северный или тропический, в лесу было лучше всего, там они чувствовали себя в их собственной среде. Но ожидание мучительно и в лесу. Он вонзает когти в землю, рычание скатывается между клыков. Джеймс предостерегающе смотрит на него. — Медленно, — говорит он. — Без крови и когтей. Или я снова забуду, что случилось. Виктор слабо кивает. Раздевшись, его брат опирается на локти. Его прикосновения хаотичны: губы почти не задерживаются у изгиба подмышки, а потом он долго лижет его левый сосок, а потом его ногти взрыхляют кожу бедра неглубокой царапиной, пока он слегка кусает кадык, накрывая всем своим ртом. Виктор старается дышать глубже, размеренней, сдерживаясь. Распахивает губы для поцелуя, глубокого и долгого. Их пальцы встречаются на земле, сгребая скорлупки листьев. Когда Джеймс прерывает поцелуй, у него начинает кружиться голова. Потолок леса становится выше, его звуки стихают. Джеймс почти на нем, обхватив бедра ногами. Прижимая отвердевший член к его животу, втирая в его кожу капли смазки со скользкой головки. Каждое новое трение вызывает сладкий холодок по его спине. Уже от этого ощущения напряжение в мускулах становится невыносимым, он сжимает рыхлую землю пригоршнями, рычит и выгибает спину. — Тихо, — шепчет Джеймс ему на ухо с ласковой усмешкой. Его теплое дыхание щекочет висок. Слова распадаются во рту, Виктору сложно их собрать. Раздражение помогает: — Дразнишь. Зачем? — Потому что могу. Виктор рычит громче, сердито, его когти удлиняются, пробивая кончиками мягкую землю. Руки сами тянутся к бокам и заднице его брата. Если ты сейчас не прекратишь… Джимми тихо смеется: — Бесполезно. Ты получишь то, что получишь. Предотвращая его резкий рывок, он удерживает его весом своего тела, прижимая к земле ладонью на локте, а ладонью другой руки давит на плечо Виктора. Смешок переходит в серьезный и нежный шепот. — Ты сейчас слишком хорошо пахнешь. Джеймс опускает голову и влажно проводит языком по его ключице. — Я не позволю этому закончиться через пару минут, как бы ты ни хотел быстрого жесткого траха. Джеймс кладет руку на середину груди, медленно поглаживая, успокаивая. Трепет пульса немного утихает, и когти Виктора втягиваются назад. Он снова сдерживает его, он всегда сдерживает его… Но этого хватает ненадолго. Он приподнимает бедра и нетерпеливо ерзает. Он давно готов к тому, чтобы его растянули, заполнили, трахнули. Он этого жаждет. Джеймс, не обращая на него внимания, опускается на колени и заползает между его расставленных ног. Пряди его волос чиркают о воздух, занавешивая лицо. Тепло его дыхания растекается по паху Виктора. Он приподнимается на локтях, чтобы увидеть, как Джеймс, увлажнив слюной губы, берет в рот его член. Этого не случалось настолько давно, что он едва не кончает. Тугая струна похоти натянута до звона. Открытый протяжный стон (Джеймс попытался бы его проглотить) поднимает голову к луне, и он слышит-чувствует, как этот бесстыдный звук эхом отзывается в теле Джеймса, ускоряя движение крови; влажная изнанка рта становится раскаленной. Джеймс громко всасывает и отстраняется. Его покрасневшие влажные губы искривляет самодовольной ухмылкой: — Прямо сейчас бы, да? Виктор снова падает на спину. — Ты ведь делаешь все это специально? Джеймс скользит к нему для легкого поцелуя. — Трудно сопротивляться, когда ты так горишь, — усмехается он, поглаживая его предплечье. — Подними ноги. Я хочу раскрыть тебя. Он не имеет в виду пальцы. И он даже не сморщил носа, хотя должен сполна ощущать пронизывающий его чужеродный запах, должен был бы поддаться собственнической ярости. Он ощущает на себе тяжелый взгляд, раскрашенный холодным блеском луны. — Ты думаешь, что не заслуживаешь этого, — говорит Джеймс, — ты думаешь, что я должен наказать тебя. Швырнуть тебя лицом в грязь, грубо трахнуть и не дать кончить. Это то, что ты бы сделал. Виктор замирает, не решаясь ответить. В сотый раз за день он не понимает настроения брата. Джеймс пожимает плечами: — Что ж, вот твое наказание. На этот раз все будет по-моему. Он решает подчиниться. Подхватывая под коленями ноги, поднимает вверх. Джеймс ныряет вниз, и трепещущее предвкушение появляется в его животе. Ничего не происходит какое-то время, и ожидание снова переходит в нетерпение, раздражение. Он застывает в миге от ярости, когда Джеймс прижимается к нему лицом и проводит языком широкую влажную полосу от его мошонки к дыре. Сначала он вылизывает его короткими резкими движениями, а когда дыхание начинает прерываться и легкие сокращаются, язык обводит по кругу. Мышцы его ног дрожат, в глазах мерцают белые вспышки. Он громко стонет между тяжелыми выдохами; его член трется о живот, и каждое трение превращается в вязкую похоть. Язык проталкивается в него, посылая горячую волну, которая охватывает все его тело, и он снова готов кончить. В него медленно вливается прохладная нить слюны. Джеймс снова его облизывает, и сладкий холод, катившийся по хребту, превращается в дождь электрических зарядов. — Трахни меня, — Виктору безразлична умоляющая интонация в его голосе. — Джимми, трахни меня, я не могу больше терпеть… Джеймс мгновенно останавливается и подается назад. Он никогда не дразнит его до такой степени, что желание становится болезненным. Скользкая мокрая плоть легко поддается. Виктор хрипло выдыхает, принимая ожог проникновения. Первые движения мучительно медленные и поверхностные. Джеймс замирает, останавливается, чтобы наклониться, целует его приоткрытый рот, плечо, вытянутую ему навстречу ладонь. Держа раздвинутые ноги Виктора за щиколотки, он входит глубже и больше не останавливается, рывками преодолевая последнее оставшееся сопротивление в мышцах. Его запах разгорается так ярко, что Виктор почти видит его в чернильной дымке ночи — как костер. Джеймс переплетает их пальцы, они соединяют взгляды, и никаких преград между ними больше нет, они — одно существо о двух спинах, восьми конечностях, они смешивают кровь так долго, что она больше не должна отличаться. Волна их общего растущего удовольствия выливается в хриплые стоны Джеймса. Сквозь полуопущенные ресницы Виктор видит своего брата. Зубы оскалились в реве, луна облизывает искаженное в гримасе наслаждения лицо, а из его глаз смотрит темная звериная вечность. Они навсегда остались между деревьями, не покидая пещеры лесных теней. Они играли, охотились, дрались и ебались, никогда не узнав ничего, кроме друг друга. Джеймс сжимает пальцами его член; дрочит сразу сильно и быстро, как Виктору больше всего нравится. Громкое дыхание Виктора прерывается долгим стоном, а затем тишиной, как перед началом мира. Запрокинув голову, он видит огни ясных осенних звезд и закрывает глаза. Он принимает ленивый удовлетворенный поцелуй, послушно приоткрыв рот. Кровь в нем плавает, как черношеии утки на озере. Вот почему его брат сейчас был с ним. Джимми прав: вся его жизнь — попытка его сдержать. Даже сейчас он пытался дать ему покой. Виктор не совсем уверен, что чувствует благодарность. Во всех его нежных усилиях, во всех его ласковых прикосновениях их отец, кажется, звенит цепью. Они оба хотят его приручить, оба пытались его усмирить. Но Джимми любит его и с такой нежностью рвет ему когти… — Мы уходим от Страйкера, — нашептывает ему возлюбленный брат в последнем сладком поцелуе. — Собираемся прямо сейчас, уезжаем и не вернемся. И мы пошли в этом направлении. Ласковое выдирание когтей. Сукин сын.